В детские и юношеские годы я слышал об Эдисоне столько же, сколько и мои сверстники. Я знал кинотеатр его имени на Петроградской стороне. Знал я и об улице Эдисона по известному путеводителю “Ленинград”, который был издан перед войной и содержал список переименованных улиц. Этот список я с интересом много раз читал. В первые послевоенные годы на экранах прошёл американский фильм, посвящённый Эдисону. Несколько фраз из него и еда голодного американца — стакан молока и кусок яблочного пирога — вот и всё, что осталось в памяти от этого фильма. Никакого особого интереса ни к личности знаменитого изобретателя, ни к его изобретениям у меня в тот период не было.

В конце 70-х годов началось активное давление на преподавателей вузов с подпиской на периодические партийные издания. Похоже, что это во многом объяснялось необходимостью денег для партийного бюджета. Во всяком случае, каждый член партии и каждый преподаватель должен был подписаться в обязательном порядке. На кафедры давалась обязательная развёрстка. Как приходилось выкручиваться в тех случаях, когда кто-нибудь отказывался от подписки, и вспоминать не хочется. Со временем требования всё более ужесточались. Каждому нужно было подписаться и на партийную газету, и на партийный журнал. Не так уж давно всё это было, а вспоминается с трудом, как странная и иногда страшная сказка. Трудностей в деле подписки было немало. Подписываться должны были и жена, и я: оба были заведующими кафедрами. Иногда речь шла и о моей матери. Выбор же для подписки был невелик. Только центральная “Правда” признавалась партийной газетой. “Советская Россия” почему-то никогда не обсуждалась. Был год, когда по каким-то причинам нам пришлось одновременно подписаться на два комплекта “Правды”. “Правда” всегда стремилась быть газетой для всех и поэтому была газетой для никого. Читать её было неинтересно. Газету Ленинградского обкома и горкома “Ленинградская правда”, которую в нашей семье выписывали с 1947 года, органом партийной печати признавать не хотели. Больших трудов стоило представить квитанцию на такую подписку “в зачёт”. Тем не менее, это часто удавалось. В противном случае надо было вместо “Правды подписываться дополнительно ещё на один партийный журнал. Таким образом, ежегодно надо было выписывать 2-3 партийных журнала. Выбор журналов был более разнообразен по сравнению с газетным. Одно время признавали “зачётной” даже подписку на журнал “Вопросы философии”. Подписываться и не читать — нелепо. Чисто партийные журналы обычно бывали скучными. Иногда мы, как и многие другие, шли по пути наименьшего сопротивления: выписывали самое дешёвое — “Блокнот агитатора” и “Политическое самообразование”. В те годы частенько на пункты сдачи макулатуры несли такие журналы годовыми, явно нечитанными комплектами.

Мы в семье перепробовали выписывать практически все партийные журналы. В конце концов, мы остановились на “Проблемах мира и социализма”. Это был теоретический международный журнал, и в каждом из его номеров можно было найти что-либо полезное и не очень скучное. В те годы много говорили и писали о научно-технической революции — НТР. Проблемы НТР, действительно, волновали многих и широко обсуждались как в частных беседах, так и на политических семинарах. Об НТР читали лекции и в системе политпросвещения. Короче, это был один из животрепещущих вопросов. Мало-помалу заинтересовала эта тема и меня. И вот неожиданно в одном из выпусков упомянутого журнала я наткнулся на статью Б. Н. Пономарёва. Напомню, что в те годы он был одним из секретарей ЦК, отвечавшим за идеологию, и кандидатом в члены Политбюро. Статья Пономарёва была посвящена проблемам НТР, и я с большим интересом начал её читать. Содержание статьи меня поразило. Автор даже не пытался понять или объяснить сущность НТР. Фактически вся начальная часть, определяющая дальнейшее содержание, сводилась к расплывчатой мысли: НТР — это то, что имеет свои отличительные черты. Затем эти черты перечислялись. Такой подход, в принципе, возможен, но определяющих черт, то есть необходимых условий, может быть немного, скажем, две-три. Здесь же их было гораздо больше десяти. Было совершенно очевидно, что некие вторичные следствия принимались здесь за исходные системообразующие условия. Я имел уже достаточно опыта, чтобы понять, что налицо была явная ошибка, непродуманность и т. д. Мне захотелось разобраться поподробнее. Уже сравнительно недавно до меня дошло, что в статье Пономарёва был нарушен принцип знаменитого средневекового философа: “Не изобретайте новых сущностей”. Чего-чего, а “новых сущностей” в статье было, как говаривал наш профессор математики Г. И. Петрашень, “напущено” с избытком. Секретарь ЦК по идеологическим вопросам наверняка знал о “новых сущностях”. Но знать и уметь применять на практике — это далеко не одно и то же. Что там на самом деле знал и думал Пономарёв, писал ли он самостоятельно всю свою статью или ему “помогали спичрайтеры”, не так уж и важно. Для меня важно, что эта статья подтолкнула меня к рассуждениям.

Однажды на лекции, когда мы учились на третьем курсе университета, мой приятель (к сожалению, его уже нет) Толя Жилич задал вопрос уже упомянутому профессору Петрашеню: как правильно строить научную статью? Говоря более современно, есть ли общий алгоритм написания научной статьи. Георгий Иванович моментально ответил: “Это очень просто. Сначала постановка задачи, потом начальные и граничные условия, решение уравнений, затем обсуждение результатов и выводы”. Этот подход верен, и мы все в той или иной мере стремимся не отступать от такой последовательности. В своих размышлениях об НТР я, в общем, тоже следовал этому, внешне нехитрому, плану. Ход моих мыслей был весьма логичным. Во-первых, не может быть слишком большого количества причин, которые бы определяли понятие НТР. Должны быть простые и ясные предпосылки, всё объясняющие. Во-вторых, на вряд ли НТР есть нечто уникальное. Скорее всего, в истории человечества уже были подобные явления. Здесь за примерами далеко ходить было не надо. Наше поколение в школьные годы достаточно подробно знакомилось с ходом индустриальной революции в Англии. Мы изучали историю этого переворота, некоторые его стадии и последствия. Именно промышленный переворот — первую, как я полагал, революцию в общественных отношениях — я и взял за исходную точку рассуждений. Конечно, я понимал, что нечто похожее должно  было  быть  и  в  более  ранние  времена.  Ни  о  некоторых  схожих  идеях

Л.Н. Гумилёва,   ни  о  чём  другом  аналогичном  я  в  те годы  ещё не  слышал. Работы

А.  Тоффлера по теории “трёх волн”, преобразующих общество, в то время до СССР не доходили. Соответственно, схожих мыслей нельзя было найти, скорее всего, ни у кого.

Логика моих рассуждений была проста. Индустриальная революция — этот обобществление ручного труда, последствия которого очевидны: разделение труда, рост производительности, эксплуатация и т. д. Всё это мы учили и непрерывно повторяли. Естественно, напрашивалась мысль, что НТР — это обобществление труда умственного, интеллектуального. Последствия должны быть аналогичными последствиям промышленного переворота. Результаты умственного труда, как мы бы теперь сказали — необходимую информацию, можно было присваивать, получать в результате труда объединённых групп работников и даже воровать. Как раз в это время печать была полна сообщений о первых процессах по незаконному использованию информации. Те, кто читал Тоффлера или внимательно изучал проблемы информатики, могут увидеть, что в каком-то смысле эти соображения в очень простой форме  предвосхищали представления части тоффлеровской теории “третьей волны” и других схожих теорий, которые до нашей страны дошли несколько позже их реального возникновения.

Итак, в моём мозгу складывалась вполне определенная картина, от основных её положений нет смысла отказываться и сейчас. Конечно, в нынешние времена пришла пора говорить о таких вещах другим языком. В тот же период очень хотелось всё это обсудить, довести до сведения общественности и вообще поделиться своими мыслями с другими. Но как это можно было сделать? Как вообще можно было представить себе спор (да ещё “не на своём профессиональном поле”) с могущественным аппаратом секретариата ЦК? Я даже ни с кем особенно не делился своими выводами и размышлениями. Пришлось искать обходные пути. Если возникла возможность эксплуатации умственного труда — я тогда пользовался традиционными терминами, с которыми нас знакомила система образования, — то должны были возникнуть организации, где этот труд эксплуатировался. Научно-исследовательские институты — хороший тому пример. А ещё библиотечная работа и, особенно, работа библиографическая — это не что иное, как одна из форм разделения умственного труда. Всё это, когда сформировались основные идеи, само шло в руки. Однако где же впервые возникли ситуации с разделением умственного труда, присвоением его результатов и прочим? Я уж не помню точно, как, но, в общем, довольно быстро, я, как сейчас модно выражаться, “вышел” на Эдисона. Все необходимые книги были в нашей домашней библиотеке.

Здесь я позволю себе сделать маленькое отступление. Практически всегда, когда мне приходилось обращаться к чему-либо новому (а жизнь сложилась так, что таких случаев было немало), в моей библиотеке находились нужные, часто ещё не читаные материалы. Скорее всего, что-то подспудно в нас зреет, заставляя как бы загодя, на всякий случай, приобретать нужное. Не всё, естественно, можно найти дома. Однако некие отправные материалы всегда находились. Точно так же, когда новые мысли ещё только оформлялись, мне всегда попадались нужные литературные ссылки, популярные статьи или что-нибудь подобное, что позволяло пользоваться этим материалом в качестве исходной точки. Так, например, об уже упоминавшейся книге Ю. В. Чайковского о диатропике я случайно узнал из рецензии на неё в “Литературной газете”. Книгу я прочёл намного позже, но что-то в моём мозгу отложилось уже при чтении этой рецензии.

Что получилось при знакомстве с несколькими книгами об Эдисоне, я расскажу позже. Конечно, когда я писал о своих мыслях, я старательно замаскировал главное. Теперь с грустью думаю, что сделал я это уж очень хорошо. Без объяснений, наверное, до главных моих мыслей не докопаешься. Но в то время я, что называется, “завёлся”. Хотелось опубликовать написанное. Чем объяснить интерес заведующего кафедрой физики обычного технического вуза к истории американского изобретателя? Мне удалось найти в биографии Эдисона подходящую по срокам дату. Поэтому моя статья начиналась с того, что говорилось о приближении столетия некоего события. Внимательный читатель, знакомясь с текстом, который будет приведён ниже, заметит, что в нём речь идёт об уже прошедшей к моменту первого выхода статьи дате. Что поделаешь! Пробивать эту публикацию мне пришлось несколько лет.

Я точно не помню, где я начинал это дело. Но настоящая борьба за публикацию началась в ЛИСИ. Я решил послать текст в журнал “Вопросы философии”. Как всегда, в таких случаях возникают сомнения в правильности терминологии, возможных нарушениях канонов и прочем. Я обратился за советом к заведующему кафедрой философии Борису Дмитриевичу Яковлеву. Человек он знающий и, в общем, доброжелательный. Почему у него было столько сложных проблем с докторской диссертацией, которую ему не удавалось защитить много лет, я не могу понять. Борис Дмитриевич в различных разговорах, типичных для зав кафедрами: о нагрузке, штатах, программах — любил повторять: “У нас ничего не изменится. Всегда материя будет первичной, а сознание — вторичным. Вот нас и не беспокоят”. Не совсем прав он оказался, но так глубоко никто тогда и не заглядывал. Я не очень хорошо помню, читал ли рукопись сам Борис Дмитриевич, давал ли её в университет или было что-то ещё. Кому-то на кафедре он её всё же дал. Меня даже не просили сделать доклад — просто дали выписку из протокола заседания кафедры с рекомендацией к публикации. Для выбранного мною журнала это было обязательным условием.

Я послал рукопись в “Вопросы философии” и через некоторое время получил довольно доброжелательный ответ с отказом, обоснованным изменением профиля журнала. Это, действительно, было так. Обзорные статьи по смежным с философией областям знания практически исчезли, появилось много чисто теоретических работ по узловым проблемам философии, которые непрофессионалу были скучны. В редакционной рецензии указывалось на несколько статей, ранее опубликованных в этом журнале, по близкой тематике. Я их не знал и с интересом прочёл. Рекомендация редакции послать статью в журнал “Вестник высшей школы” была достаточно наивной. Может быть, это была просто отписка. В общем, надо было всё начинать заново.

Не помню уж, каким путём, но я пришёл к выводу, что надо послать рукопись в журнал “США”. Был такой общественно-политический журнал, издававшийся Институтом США и Канады. По-моему, это был академический институт. И вот, безо всякой “подачи” я направил рукопись туда. Через какое-то, не очень короткое, время я получил ответ из редакции. Писал мне заведующий одного из отделов журнала. Рукопись ему очень понравилась. В одной из копий текста были его карандашные пометки. Этот человек предлагал обычные поправки, но главное — просил приехать к нему в московскую редакцию. Побывал я и там. Редакция размещалась напротив здания газеты “Известия”. Мы очень хорошо и приятно побеседовали по поводу моего эссе, как он называл мою работу. Далее всё пошло так, как было принято в журнале. Журнал политический, наверняка читается в Америке. Поэтому все ссылки, цитаты и прочие фактические данные тщательно проверялись специальными работниками. Такой тщательности ни раньше, ни потом я никогда не видел. В общем, все проверки были пройдены. Но статья “не пошла”. Что-то произошло новое во внешней политике или же в людях, её реализующих. Короче, редактор с сожалением вернул мне материалы и без обиняков дал понять, что ничего сделать нельзя.

И в “Вопросах философии”, и в “США”, которые были настоящими гуманитарными журналами, для подачи статьи было достаточно иметь письмо от ректората. Акта экспертизы, подтверждающего отсутствие данных, запрещённых к публикации, не требовалось. Для той области знаний, где я работал, это было чем-то исключительным. Итак, я решил идти более знакомыми мне путями, и начинать надо было с акта экспертизы. Сейчас большинство людей об этом уже забыли или же просто не знают, что это такое. Да и получить акт в нынешние времена проще простого, и вопрос о секретности материала если и рассматривается, то всё же по существу. В те же времена требовалось решение специальной комиссии. Обычно она не собиралась, а чтобы получить нужные подписи, обходили её членов. Впоследствии, однако, в ЛИСИ общие заседания комиссии всё же стали проводить. Решающую роль в получении экспертного заключения всегда имел эксперт по проблеме. Им обычно был заведующий той кафедрой, на которой работал автор. Ну, а я сам заведовал кафедрой и вынужден был просить об этой услуге другого заведующего. В “Макаровке” и других местах это было очень просто, а вот в ЛИСИ — сложновато. Что может быть секретного в статье об американском изобретателе, который умер в первые годы ХХ века? Я обратился к Михаилу Николаевичу Першину и неожиданно получил отказ. Он отозвал меня в сторону и шёпотом сказал: “Вы говорите о “человеке-символе”. А Вы понимаете, о ком и что могут подумать? Будьте осторожны!” Брежневский культ был в самом разгаре. Першин был членом парткома, и вопрос был решен “навсегда”. Такие нелепые ситуации были тогда весьма распространены. Чуть позже мы с женой задумали провести опрос студентов по поводу научно-популярной литературы, которую они читают. Анкеты получились объёмными, их требовалось не менее сотни. Типография ЛИСИ, никогда не любившая брать новые работы, решила: раз анкеты, значит, нужно разрешение РК КПСС. Я поделился этой печалью с нашим зам. секретаря парткома. “Это просто”, — сказал он, взял текст анкеты и через месяц принёс его обратно, с приколотой бумажкой, где было написано: “РК КПСС не рекомендует к печати”. Так зам. секретаря мне “помог”. Он признался, что ничего в анкете не понял и не мог в райкоме молвить ни слова. Анкеты пришлось потом печатать в Узбекистане, включив эту работу в план исследований Сыр-Дарьинского пединститута и “приклеив” сюда соавторов. К слову сказать, этот материал есть и в нашей с женой педагогической монографии, и в ряде наших статей. Он был взят для публикации главным редактором журнала стран СНГ “Современная высшая школа”. Редактор был поляком, но готовил докторскую диссертацию в Московском университете. По просьбе профессора Извозчикова из института Герцена я написал рецензию на книгу этого редактора. Извозчиков, мой соавтор по рецензии, познакомил нас, и поляк взял статью для публикации. Формально ничего для этого не требовалось и никаких нарушений не было. Тем не менее, советский представитель в редакции “отловил” рукопись, и проректор ЛИСИ по науке получил замечание, что “так создаётся неверное впечатление о том, что советские студенты мало читают научно-популярную литературу”. Причина, конечно, была не в этом, а в обычном бюрократическом самодурстве. К слову сказать, данных о студенческом чтении найти нигде нельзя и сейчас, а читали наши студенты на самом деле не так уж и мало. Подобные нелепые ситуации распространены даже и в нынешней нашей практике.

Возвращаюсь к статье об Эдисоне. Счёт времени шёл уже на годы, материал, что называется, давил, а просвета не виделось. Весной, кажется, 1983 года я летел в Ташкент оппонировать. В Ташкенте я бывал тогда часто, иногда даже по 2-3 раза в год. Там было много друзей, учеников и просто знакомых, можно было купить хорошие книги, которые здесь были недоступны. Были двадцатые числа мая. Начиналась жара. Защита прошла успешно. То, что было потом: поездка в Чимган, возвращение обратно через Чимкент, где расположен завод, выпускавший кремний и прочее — запомнилось мне очень хорошо. В день защиты был банкет. Это было не обычное восточное празднество, но и европейского в банкете не было ничего. В общем, “Восток — дело тонкое”. В центре Ташкента, окруженный зеленью, стоит, по-моему, одноэтажный дворец Великого Князя, бывшего до революции генерал-губернатором или наместником Туркестана, точно не знаю. Что там размещается сейчас, сказать не могу. Мне приходилось ранее бывать мельком внутри этого здания на экскурсии. Но в описываемом случае всё было вот как. В большом зале был накрыт стол человек на 10—15. Были приглашены оппоненты, руководители, директоры физических институтов Узбекской академии наук. Все они были узбекскими академиками, и я их знал. Самое интересное, что диссертанта среди сидящих за столом не было. Его представляли отец и дядя. Сам виновник торжества, по их мнению, был слишком молод, чтобы присутствовать в такой уважаемой компании. С диссертантом мы отмечали его защиту на следующий день, при поездке в Чимган. Дядя молодого человека — профессор-философ — был зав кафедрой в Ташкентском университете. Занимал он какой-то пост и в Узбекском ЦК. На первом банкете все вели себя чинно, и беседа была очень уважительной. О настоящем веселье и речи быть не могло. Я, как почётный гость, сидел рядом с дядей и говорил с ним на общеполитические и философские темы. И тут меня осенило. Я сказал, что у меня есть гуманитарная рукопись, которую мне, как физику, трудно напечатать. Что ещё говорилось, я не помню. Но всё завершилось предложением дяди прислать ему мою рукопись. В итоге, весной 1984 года я получил бандероль, в которой было 300 экземпляров брошюры, изданной через общество “Знание” УзССР. Начались проблемы с рассылкой и прочее. Это уже другой, не очень занимательный, разговор. Ну, а интерес к Эдисону как к личности, так же, как и к проблемам информационной революции, остался у меня на всю жизнь. К теме же Эдисона я вернулся ещё раз в статье, опубликованной в журнале “Вестник СПбО РАЕН”. Этот материал также приводится мною далее.