В дни моей молодости, наряду с дискуссией о физиках и лириках, был на слуху ещё один, очень волнительный тогда, вопрос. Это был вопрос о том, что же такое на самом деле научная фантастика. Обсуждалось всякое: и то, что это так же, как и детективный жанр, не настоящая литература. В “Литературной газете” самые серьёзные критики спорили о том, представляет ли собой фантастика особый жанр и о прочем подобном. С годами всё улеглось. Фантастика заняла своё законное место в литературе, и споры о ней, если они и существуют, на страницы широкой печати не выплёскиваются. Как говорится, и слава Богу! Обсуждать эти очевидные вопросы, да ещё и неспециалисту, просто нелепо. Да я, признаться, и люблю фантастику выборочно. Я и знаю её далеко не всю. Много интересного можно сказать об этом жанре. И корни его можно при желании найти у Овидия или в “Утопии”. Можно заняться изучением того, что было предсказано научной фантастикой. В связи с этим лет 30 назад часто вспоминали Жюля Верна, хотя его в равной степени можно отнести и к популяризаторам. Во всяком случае, задачи популяризации знаний он откровенно ставил перед собой в начале своего творчества. Я здесь исхожу из его художественной биографии, написанной Борисовым. Эти интересные темы требуют автора-специалиста, автора-знатока. Мне же хочется сказать об одном направлении фантастической литературы, которое обычно просто ускользает от внимания, заслонённое более важными темами.

Мне хочется обратить внимание на то, что многие, весьма своеобразные, научно-фантастические произведения подчас пишутся серьёзными учёными или же людьми, глубоко и помногу размышляющими о важных и актуальных проблемах. Произведения Ф. Хойла и Айзека Азимова — хорошие тому примеры. В число таких авторов попадает и Станислав Лем, произведения которого часто интересны, прежде всего, своими научными или, точнее, философскими построениями. Учёный или просто человек, размышляющий о тех или иных серьёзных проблемах, в своей деятельности подчас сталкивается с несколько противоречивой ситуацией. Ему приходит в голову мысль, которая интересна, но по тем или иным причинам недоказуема. Эта недоказуемость может быть связана с трудностью эксперимента, недостаточностью собранного материала, да мало ли ещё с какими причинами. Иногда не стесняясь пишут о своей гипотезе, как о доказанной. Таких произведений в последнее время появилось очень много в российской исторической литературе. Однако более честный и последовательный исследователь ищет другую форму изложения своих предположений. Одним из путей разрешения подобных противоречий и является форма фантастического произведения. Что из этого получится, зависит от таланта автора. Бывают социальные фантазии-предупреждения. В конечном итоге, основное содержание многих лучших произведений братьев Стругацких может быть отнесено к неким литературным исследованиям именно ряда социальных проблем. А как отнестись к шутливо-пародийным фантазиям Вадима Шефнера? Я имею в виду не только “Девушку у обрыва”, но и многие его рассказы и повести, помещённые в нескольких сборниках. Иногда социальная фантастика — это отражение современных проблем. Иногда она на ощупь изучает разные варианты будущего развития общества. У Лема, например, часто исследуются технические и технологические пути развития человечества. Особенностью всех упомянутых авторов является то, что литературный талант писателя заслоняет отчасти социальную или технологическую проблему, освещаемую им в произведении.

Мысли и идеи много размышляющего человека обычно намного опережают его реальные возможности. Недаром успешная деятельность практически в любой сфере жизни связана с большими самоограничениями. Достаточно вспомнить биографию Майкла Фарадея. В конце жизни, когда его физические силы стали истощаться, он постепенно стал отказываться от жизненных удовольствий — гостей, приёмов и прочего. Но и в чисто творческой области для успеха надо, чаще всего, отказаться от многих перспективных идей и сосредоточиться на главном. Иначе только разбросаешься! В жизни же бывает так трудно расстаться с выстраданными идеями, так трудно определить, что же выбрать в качестве главного, приоритета. Даже у писателя-мыслителя нет возможности всё изложить на бумаге.

В 70-х годах, в сентябре месяце, я отдыхал в санатории, в Кемери под Ригой. Была тихая осень, волна приезжих уже спала. У меня был очень приятный сосед по номеру. Особых иных контактов не было, да я к ним и не стремился. Я много гулял: доходил пешком до моря в Яун-Кемери, а затем вдоль по пляжу до маяка в устье Лиелупе. Много ездил на экскурсии и много читал. В библиотеке санатория я взял подшивку нашего питерского журнала “Нева”. И вот, в 7 номере за 1975 год я наткнулся на отрывки из книги С. Лема “Воображаемое величие”. Идея, положенная автором в основу этого произведения, меня поразила. Якобы (как всегда где-то, неизвестно где) было решено печатать только краткие изложения научных трудов. Нечто вроде сборника коротких резюме. В журнале были приведены два или три таких кратких обобщения. Конечно, это были не настоящие резюме, а ядра ненаписанных полностью фантастических повестей или романов. Самым интересным в приведённых сюжетах оказалось то, что они, позволю себе так выразиться, были “голые”. Я имею в виду то, что в этих резюме излагались некие фантастические научные идеи. Каждая из них, при желании и таланте автора, могла быть развита в отдельный прекрасный научно-фантастический роман. Почему Лем этого не сделал, остаётся только гадать. Может быть, он решил поделиться своими идеями, которые не успевал развить в произведениях, а, может быть, хотел обратить внимание на саму проблему изложения новых идей и доведения их до всеобщего сведения. Этого я не знаю. Могу только сказать, что, насколько мне известно, к такому методу изложения Лем потом не возвращался. Конечно, его могучий талант и фантазия создали в последующие годы много интересного. При чтении ряда его произведений, заметно группирующихся в серии, бывает очень интересно взглянуть на то, как некая проблема последовательно поворачивается разными своими гранями в следующих друг за другом повестях и романах. Исследовать с этой точки зрения ход его базовой мысли — поучительная задача. Хочется верить, что так же, как были подсчитаны все технические идеи Жюля Верна, так, почти наверняка, изучат и все основные идеи творчества Лема.

Итак, получается, что одна из сторон научной фантастики — это попытка привлечь внимание, ознакомить человечество с некими идеями и проблемами, которые уже начинают оформляться, но в дальнейшем могут быть по-разному реализованы. Именно поэтому многие научно-фантастические произведения частенько называют романами-предупреждениями или иными схожими названиями. Тема предупреждения весьма существенна, когда мы смотрим на такой ряд научно-фантастических романов. Однако среди них есть не только предупреждения, а просто выброшенные на мировой рынок идей черновые наброски и общие соображения. Какой процент составляет такой тип фантастических произведений в общем потоке научной фантастики, наверное, никто не пытался оценить. Думаю, что больше 20% в общем объёме фантастической литературы произведения этого рода не занимают.

В жизни каждого из нас встречаются ситуации, когда, наткнувшись на нечто интересное, не можешь себя посвятить изучению соответствующего вопроса. Причин этому много. Анализировать их не стоит. Скажем только, что чаще всего сдерживание самого себя на пороге проблемы достаточно обоснованно. Некоторые из таких порогов можно попытаться перешагнуть, войдя в область научной фантастики. Два раза в моей жизни я столкнулся с подобными соблазнами. Попытаюсь рассказать об этом. В 60-е годы в Минске почти ежегодно проводились интересные широкомасштабные конференции по вопросам роста кристаллов и фазовых переходов. Конференции организовывал белорусский академик Николай Николаевич Сирота. Он был создателем и директором Института физики твёрдого тела и полупроводников АН БССР. И конференции, и личность самого Николая Николаевича достойны отдельного рассказа. Во всяком случае, у меня до сих пор сохранилось самое лучшее впечатление о нём. Да и в целом я могу сказать, что видел от него достаточно много хорошего. Естественно, что в организации конференций принимали участие почти все сотрудники института, руководимого Николаем Николаевичем. В свой начальный период институт помещался в одноэтажном жёлтеньком здании бывшего гаража. Со временем институт разросся, и сейчас это — два или   три больших многоэтажных корпуса. Правда, Николай Николаевич доживает век вдали от своего детища, в Москве.

В оргкомитетах конференций, при получении отзыва на мою кандидатскую диссертацию (институт Николая Николаевича был головной организацией), на докладах, а впоследствии и во время поездок в Минск, я перезнакомился с большинством сотрудников института. Со многими из них я очень подружился. Не все из этих моих друзей дожили до нынешнего времени. Тем не менее, мы с моей женой Галей приобрели в этом институте одного из самых близких друзей — Эдика Смоляренко. Эдик уже долгие годы живёт в Нью-Джерси. Тем не менее, мы связи с ним не теряем, и где-то в глубине души мы также не теряем надежды ещё раз увидеться. Конечно, эти виртуальные встречи, несмотря на их радость, будут уже не такими, как то бывало раньше. Не в том дело, что мы изменились, хотя это и на самом деле так. Всегда ранее, когда мы встречались, рядом было много общих друзей и просто знакомых. Теперь же встреча, если она и состоится, будет, что называется, один на один или семьями. Это, конечно, прекрасно, но остальные наши друзья на такой возможной встрече могут побывать максимум с помощью телефона. Но будем всё же надеяться хоть на такой поворот событий. Эдик был для меня всегда притягателен тем, что мы с ним чуть ли не всегда сходились во мнениях и понимали друг друга, что называется, с полуслова. Эдик был председателем общества книголюбов в своём институте. Частенько я через него доставал интересные книги. Он помогал мне подписываться на дефицитный в то время “Новый мир”. В жизни наших сыновей было много общего. В наших с ним беседах я всегда отмечал только одно различие. В самые, что ни на есть застойные годы я частенько повторял слова моего отца: “Ни одна нелепость не может длиться вечно”. Я был в наших разговорах оптимистом. Эдик же держался пессимистических позиций. В 1991 году мне казалось, что оптимистическая точка зрения окончательно победила, и что я оказался прав. Жизнь, однако, показала, что не всё так просто. Сейчас можно сказать, что мы с Эдиком оба были частично правы или, если угодно, оба были частично не правы. Иногда я думаю об этом странном ходе событий. С Эдиком я иногда делился теми мыслями, которыми ни с кем иным тогда не рисковал делиться. Не нужно думать, что это была только политика. Как раз нет. Мысли, волнующие людей, даже очень сокровенные, далеко не всегда носят политическую окраску.

Однажды во время моего приезда в Минск, когда я жил у Эдика дома, поздно вечером, перед отходом ко сну, я поделился с Эдиком тем, что меня волновало. Незадолго перед тем я вновь перечитал книги Халифмана, писателя, который много и талантливо писал о насекомых. Его книги о муравьях, пчёлах, термитах являются одними из лучших образцов литературы такого рода. Все перечисленные насекомые являются коллективными. Они делятся на разные группы, если угодно, “полы”. Этих т. н. полов у коллективных насекомых больше, чем у привычных нам животных. У пчёл и муравьёв это матки, рабочие особи и мужские особи. У пчёл мужские особи — это трутни. Много таких групп есть у термитов. У них имеются, в частности, не только рабочие особи, но и солдаты. Всё это хорошо известно. Самое интересное, что соотношение между группами некоторым, не очень хорошо известным механизмом поддерживается в определённом равновесии. Я пишу об этом так, как я это понимал и понимаю. Моей целью отнюдь не является изложение биологии коллективных насекомых, с которой я и знаком-то по научно-популярной литературе и которой никогда всерьёз не занимался. В том, что я тогда прочитал, меня поразило то, что если, в силу некоторых причин, определённая группа особей в термитнике или, например, в муравейнике начинает уменьшаться, то тут же начинается усиленное её воспроизводство. На некоторой стадии развития срабатывает неизвестный механизм, влияющий на дальнейшее развитие особи. Мы все получили воспитание, основанное на рационалистических идеях. Стало быть, надо было искать некоторый материальный механизм переноса наследственной информации. Такие проблемы характерны не только для насекомых. И у людей после военного лихолетья количество рождающихся мальчиков возрастает. Сколько написано по этому поводу. Тем не менее, мне кажется, что однозначной трактовки соответствующего вопроса пока ещё нет. Может быть, я и ошибаюсь, но ведь я пишу не о науке, а вспоминаю события своей жизни.

Описания жизни термитов меня поразили тем, что здесь просматривался некий возможный механизм передачи нужной наследственной информации. Эти насекомые, как известно, ушли с поверхности земли и живут, например, в стволах деревьев. Питаются они очень сложной для усвоения пищей, в частности, древесиной. Полностью переварить древесину отдельной особи непросто: короток пищеварительный тракт. А пища ценна! Вот термиты и поедают испражнения друг друга для дальнейшего усвоения. Чем не возможный механизм передачи наследственной информации. Что-то похожее можно найти и у других коллективных насекомых. Заманчивая идея, но только не всеобщая. Как всё это применить к птицам, зверям, рыбам? В то же время, напрашивался эксперимент. Можно, по типу ульев со стеклянными стенками, соорудить искусственный термитник. Задачка непростая: термиты избегают света. Тем не менее, сие преодолимо. Далее, удаляй одну группу особей и анализируй изменение состава испражнений, используя для этого газовый хроматограф. Эти приборы тогда только начали входить в научную практику. Глядишь, разгоняя на хроматографе испражнения, наткнёшься на интересные явления при изменении состава термитника. Далее, попробуй вводить новые вещества, если их выделишь, тем же термитам, а, может быть, и другим видам живого мира.

Добьёшься или нет чего-либо на этом пути, никто не знает. Но, при моём уровне образования, это казалось интересной задачей. К биологам я с этим вопросам не ходил, стеснялся. Конечно, будь я профессиональным биологом, я бы этим не увлёкся. В принципе, расшифровка генома человека — это наиболее верный путь к решению проблемы наследования половых признаков. Сейчас, когда все газеты полны радостными сообщениями о гигантских успехах в этом направлении, даже смешно говорить о моих идеях, хотя они и непротиворечивы на первый взгляд. Кстати, совсем недавно я просматривал дискуссию по поводу расшифровки генома человека в одном из журналов. Имена авторов известны всем: Киселёв, Сойфер и другие. Самое интересное, что всё это я прочитал в Интернете. Об Интернете я ещё скажу особо. Ещё раз подчеркну то обстоятельство, что то, о чём я здесь рассказываю, не анализ научных идей, а просто забавная жизненная история.

Итак, в моих полунаивных соображениях я понимал только, что технически эту идею трудно осуществить. Термитов на территории бывшего СССР фактически не было. Правда, в Таджикистане они встречаются. Именно из-за термитов, незаметно проевших деревянные конструкции, были так страшны последствия Ашхабадского землетрясения 1948 года. Кто бы позволил разводить термитов искусственно? Не в Африку же проситься. Естественно, в СССР надо было бы переходить на пчёл, изучать их биологию, знакомиться с новыми методиками. Задача эдак лет на 20—25. Рискнёшь ли пойти на такое, когда тебе под 40 лет. Да и гарантий удачи нет никаких. Рискнуть не рискнёшь, а поделиться мыслями с другими хочется. Вот я и рассказал обо всём этом Эдику. Он мне неожиданно предложил: “Напиши научно-фантастическую повесть”. Пообсуждали мы это с ним, но недолго. Тем не менее, его слова остались где-то в глубинах моей памяти. Не сразу и очень постепенно в голове моей даже сложился некий сюжет. Некто с биологическим background, как выражаются за рубежом, едет на летний отдых в российскую глухомань. Зачем — неважно. То ли рыбу поудить, то ли гербарий собрать. Какая разница!

В маленьком райцентре герой останавливается пожить у военкома. Теперь, когда я об этом вспоминаю, мне ясно, почему я так решительно включил в мысленный сюжет военкома. В те годы я часто бывал по работе в Запорожье, на Запорожском титано-магниевом комбинате. Меня встречали там очень хорошо, но проблемы с гостиницами были тогда невероятные. Вот меня и устраивали в специальной заводской гостинице для приезжих. Это была пара квартир, на первом этаже кирпичного дома, в котором размещалось заводское общежитие ИТР. Обстановка там была, кстати очень приличная, я бы даже сказал, хорошая. Я почти всегда жил в одной и той же комнате двухкомнатной квартиры. Соседнюю же комнату занимал местный военком. Он был переведён в Запорожье и ждал квартиры. Семья его жила где-то по старому месту его службы. Военком томился в ожидании жилья достаточно долго, и я встречался с ним несколько раз. Мы даже познакомились, хотя и поверхностно. Я очень хорошо помню, как каждое утро он до блеска начищал свои сапоги. Вот это-то знакомство и навело меня на мысль о военкоме.

Согласно задуманному сюжету герой с военкомом разговорились, сидя вечерком за столом, и военком поделился своими бедами. Они были своеобычными, и поэтому он о них не очень-то рассказывал. А тут разговорился. Беда военкома заключалась в том, что ему, как и всем остальным в те времена, каждый очередной план давали от достигнутого. А у любого военкома это — план по призыву. Район небольшой, призывников ежегодно не очень много. Поэтому даже небольшие колебания численности мобилизованных резко проявляются. Всё бы ничего, у других окрестных военкомов то же самое. Но вот в данном районе была деревенька. Не очень маленькая, но далёкая и труднодоступная из-за бездорожья. С этой деревенькой творилось нечто странное. Три года подряд призывалось из неё много народу, оттого и вырос план на будущее. И вдруг призыв в деревеньке упал до нуля. Военком растерялся, проверил и выяснил, что около 20 лет тому назад в той деревне в течение трёх лет рождались одни парни, а затем несколько лет — одни девочки. Деревня далёкая, никто на это не обращал внимания, а тут вдруг такая напасть. И никто из начальства и верить не хочет. Шёпотом добавлялось, что про деревню ходят разные странные слухи, но военкома тревожили только собственные беды.

Героя нашего такая история заинтересовала. Куда ехать, он был волен сам решать, и подался он в эту загадочную деревню. Добрался до неё с превеликим трудом и попросился ночевать к директору местной школы. Директор был стар и очень болен. Тем не менее, вечерами он сиживал со своим гостем, угощал его прекрасным мёдом со своей пришкольной пасеки и вёл задушевные беседы. Гость заметил, что иногда к директору забегали молодухи, о чём-то с ним шептались, и директор всегда давал им с собой гостинцы. Приближалось время отъезда. Гость уже знал, что школа была не очень большая, и директор, который должен был вести занятия по биологии и химии, частенько давал уроки и по другим предметам. Дело это житейское, и в нынешние времена подобные  ситуации тоже характерны для многих сельских школ на самом деле. За пару дней до отъезда гостя директор вдруг плохо себя почувствовал и попросил гостя внимательно его выслушать и ничему не удивляться.

Рассказ директора сводился к тому, что он успешно начинал как биолог-генетик. Он допустил неосторожность, резко выступив по поводу известной дискуссии 1948 года, и сбежал от ареста в глухую деревенскую школу. Здесь он осел, прижился, увлёкся пчеловодством. Короче, он якобы провёл на пчёлах эксперимент того типа, о котором я подумывал. Естественно, в литературном варианте такой эксперимент должен был окончиться успехом. Учитель стал потихонечку экспериментировать на людях. Все чудеса с рождением мальчиков и девочек были делом его рук, о чём деревенские жители со временем всё же дознались. После этого он вмешивался в рождаемость только “по заказу” и страшно боялся. Крестьяне его любили и не выдавали, но слухи не удержишь. И вот, перед смертью, приближение которой учитель чувствовал и даже желал её, он, случайно встретив понимающего научную суть дела человека, решился отдать ему свои записи. Дальше сюжет можно было, говоря современным жаргоном, “раскручивать” как угодно. Мне лично обдумывать его было уже неинтересно.

Конечно, я ничего не написал. Я даже и не помышлял всерьёз об этом. Просто в голове бродили смутные мысли. В таких случаях люди в своё оправдание часто говорят, что у них не было времени из-за работы. Это пустая отговорка, и я к ней не прибегаю. Когда по-настоящему хочешь, время всегда найдётся. Не было у меня таланта, не было сильного желания, и я просто поиграл с собственными мыслями. Только и всего. Слава Богу, что не попытался писать: появилось бы ещё одно натянутое и скучное, а, в общем, бездарное произведение. Тем не менее, мне ещё один раз в своей жизни захотелось обдумать такое же фантастическое произведение, которое я даже и не собирался писать, но мысли о котором непостижимым образом мобилизовали мой внутренний мир. На этот раз сюжет был связан с существованием единого информационного поля. Это некое подобие Интернета, но тогда об этом никто и не думал. Во всяком случае, когда я делился своими (достаточно серьёзными на тот момент) размышлениями на эту тему с неглупыми близкими мне людьми, многие отмахивались от этих соображений, как от простых “завихрений”. А ведь не нужно было быть большим пророком. Многое уже “витало в воздухе”. Действительно, сигналы точного времени — та же информация — передаются по радио уже с довоенных лет. До этого была пушка на Петропавловской крепости. Люди, сами того не замечая, становятся зависимыми от передачи централизованной информации. В годы моего детства мама по утрам смотрела на термометр за окном. Он был старый, дореволюционный, и мы потом переводили градусы Реомюра в градусы Цельсия. В 1962 году на новой квартире мы повесили на окнах сразу два термометра. И сейчас у нас за окнами висят два термометра. Моя жена частенько смотрит на них по утрам. Правда, в последнее время она уже просто включает питерское TV, и на экране высвечивается температура воздуха в городе. Так во многом. Мы к этому прогрессу привыкаем и не очень его замечаем, считаем естественным. При этом мы становимся всё более и более зависимыми от поступления внешней информации. Многое мы запрашиваем в информационных сетях. Уже и грамматику знать “необязательно”: компьютерная программа вам её проверит. Каждый может продолжать развивать эту мысль, как ему хочется: примеров великое множество, и они у всех на виду.

Что меня беспокоило в то, ещё только начинавшееся время централизованной информации, так это всё увеличивающаяся зависимость личности от неких неявных посредников в передаче сведений. Трудно было себе представить (а сейчас это уже используется в повседневной жизни), что книгу можно отыскивать, заказывать и читать по электронной сети. Поиск этот только внешне прост. Наборы ключевых слов для поиска составляются неизвестно кем, и неясно, насколько они правильны и удобны. Многие из нас сталкивались с неточностями в этом вопросе. Но разве дело только в этом! Вспомните обычную районную библиотеку. Приходит некто и просит дать “что-нибудь интересненькое”. А библиотекарь отвечает: “Вам будет интересно то или иное”. Библиотекарь знает читателя, и в его голове, если он наблюдательный и опытный, сложился уже психологический образ постоянного посетителя. Верен ли этот образ, вот в чём вопрос. Но в библиотеке всё просто. В конце концов, опытный читатель сам роется в книгах или каталогах. Ну, а в централизованной сети тоже можно составить некую программу, которая даёт представление о пользователе. А дальше пользователя можно “вести”. Зачем давать ему информацию о том, что этому пользователю не нужно. Тут информация блокируется ненавязчиво и незаметно. Но об этом знают только те, кто составляет и контролирует программы. Короче, становится реальной опасность возникновения скрытого от большинства социального слоя, который управляет информацией. Далее может возникнуть целая иерархия подобных социальных слоёв. При этом каждый низлежащий слой не имеет никакой информации о наличии слоёв верхних. Пока это, конечно, только мысленная опасность, предостережение. Однако такая опасность — это реальная угроза. В отличие от биологической моей идеи, мысль, о которой я здесь говорю, не нова, и в той или иной форме во многих научно фантастических произведениях можно столкнуться с её описанием в разных формах. То, что меня беспокоило вполне конкретное явление, в то время только нарождавшееся, о котором хотелось предупредить, особой новизны в ситуацию не вносило. Замысел повести был у меня готов. В руки героя случайно (например, из-за смерти товарища в дальней экспедиции) попадает персональный аппарат, по которому поступает информация. Этот аппарат начинает давать некие избыточные, по сравнению с привычными, сведения и рекомендации. Далее — мучительный процесс постепенного понимания и развязка в духе “451° по Фаренгейту”. Тут и писать всерьёз ничего не хотелось, хотя сюжет в голове сложился достаточно пространный.

Вот так и получается, что, размышляя о чём-либо достаточно серьёзном и не имея возможности донести свои мысли до человечества, начинаешь подумывать о научной фантастике. Полагаю, что через такие соблазны проходили многие. Писать же пробовали только отчаянные и правильно делали. Кстати, размышления на подобные темы — это отнюдь не только гимнастика для ума. Они много дают для упорядочения мыслей, приобретения убедительности в рассуждениях и беседах. Иногда они подталкивают и к серьёзным действиям. Во всяком случае, опыт подобных раздумий заставляет по-иному относиться ко многим научно-фантастическим произведениями и рассматривать их не только с точки зрения занимательности и языка. Думаю, что с таким выводом согласятся многие.