ЧАСТЬ 1

Между сопок, покрытых мелким кустарником, несла свои воды тихая, но непокорная река. После двух-трёх дней дождя она превращалась в бурную, многоводную, местами широко разливающуюся, сметающую всё на своём пути и пугающую своими разрушениями не только деревушки, раскинутые по её красивым берегам, меняющим окраску в течение суток, но и ниже расположенный широко с левого берега областной город Никольск-Уссурийский.

Сопки, покрытые зелёным ковром, резко оттеняли медленно извивающуюся и блестящую на ярком солнце, далеко видную с макушки сопки воду реки Суйфун. Особенно ярко светит солнце после дождей в июне месяце. По утрам из тумана причудливыми формами начинает появляться с противоположного берега группа сопок. Солнце, своими длинными и тёплыми языками облизывая темно-зёленые скаты сопок, быстро рассеивает туман, низко спускающийся и иногда полностью скрывающий от взора противоположный берег. Тогда начинает казаться, что Суйфун с одной стороны ограничен громадным бело-сероватым полотнищем, медленно колеблющимся от слабого дуновения ветерка.

В один из таких тёплых и ясных дней, когда синева неба не нарушена ни одним облачком, к левому берегу загадочной реки быстро приближались машины, заполненные грузом, на котором сидели бойцы и командиры. Навстречу большими шагами шел улыбающийся человек чрезвычайно высокого роста. Это был командир взвода. Тонкий, в военном костюме он казался ещё выше. Он шёл, несколько наклоняя вперёд голову. Блестящие глаза и белые зубы на фоне улыбающегося загорелого лица, ещё безусого, свидетельствовали о юношеской беспечности. Но вот он остановился в трёх шагах около первой машины, из кабины которой выходил человек среднего роста, плотно сложенный, с малоподвижным взглядом. Фуражка всегда надвинута на глаза, что придавало его лицу большую суровость. Вся его фигура напоминала о том, что он здесь самый старший. Молодой командир вытянулся, на секунду замер и, быстро приложив руку к козырьку фуражки, доложил: «Товарищ командир части! Разбивку лагеря произвёл, командир взвода Зубастов». Командир части сделал вперёд два шага и, пожимая руку командиру взвода, сказал: «Здравствуйте, товарищ Зубастов. Покажите командирам подразделений их территории. А сейчас, товарищи командиры, быстро разгрузить машины», — обратился он к трём командирам, внимательно рассматривающим местность, где стояли автомашины. Один из стоящих командиров сказал: «Есть!» — и все быстро поспешили к своим машинам, на ходу отряхивая с фуражек и гимнастёрок пыль. Сразу же у трёх машин послышались почти одновременно громкие команды: «Приступить к разгрузке машин!» Зашевелились, задвигались бойцы, и через несколько минут автомобили выстроились в одну линию. Пришедшие походные кухни установились поближе к воде, и подымавшийся кверху дымок подбадривал всех прибывших, так как было шесть часов вечера, а ели в девять часов утра.

Вместе с остальными с последней машины слез командир взвода высокого роста, чёрные глаза которого смотрели через большие роговые очки. Его взгляд говорил о том, что в этой среде он впервые. Не принимая участия в общей работе, он не знал, куда ему идти и что делать. Чтобы не мешать работе, командир взвода положил свои вещи в общую кучу личных вещей начсостава и медленно зашагал к берегу реки. Он шёл и старался ни о чём не думать, но мысли, перегоняя друг друга, как мухи, от которых нельзя отбиться, вползали в голову. Не замечая ничего, думая о своём личном, подошёл к берегу реки и только здесь, встав на камни, омываемые прозрачной водой, командир взвода встрепенулся, как бы отгоняя от себя все мысли, стал внимательно изучать небольшой участок берега Суйфуна, который брал начало далеко в Манчжурии и появлялся перед глазами, делая крутой поворот, проскальзывая между двумя скалистыми сопками, нёс свои воды вдоль высокой сплошной цепи сопок, которые теснили реку к левому, отлогому, покрытому булыжником и галькой берегу.

Стоявший здесь командир перевёл свой взгляд налево, вниз по течению и остановился на том месте, где цепь сопок с противоположной стороны несколько расступилась, создавая отлогий склон в виде седловины; напротив которой через реку будут строить мост. Командир взвода, поправив очки, мысленно принялся рассчитывать, сколько же потребуется времени для такого значительного моста. У него никак не укладывался в голове трёх-четырёхмесячный срок постройки, о котором он слышал от незнакомых ему ещё командиров инженерной части, куда он прибыл два дня назад. Возвращаясь обратно, он никак не мог поверить в то, что через три месяца мост будет соединять оба берега, хотя он и не был никогда сапёром, да и в армию он был призван несколько месяцев назад из запаса, где значился командиром взвода — одногодичником.

Солнце медленно спускалось за сопки, которые принимали тёмно-зелёную окраску. Тени становились длиннее и длиннее, постепенно сглаживая все поверхности. Тишину нарушали смех и весёлый разговор в расположенной на раскинутой на траве палатке командиров, которые вытянулись, лёжа кружком, ели ужин и пили чай. Две кельнерши ещё не организованной и не оборудованной столовой начсостава еле-еле успевали подавать хлеб и чай. Несколько поодаль, около походной кухни, вытянулись в очередь красноармейцы за получением ужина. И здесь же, на траве, по двое из одного котелка съедали свою порцию и шли за чаем.

После ужина к вновь прибывшему комвзвода подошёл дежурный по части и спросил: «Скажите, вы будете Николаев?» — «Да», — коротко ответил Николаев, у которого из-за стёкол роговых очков еле заметно поблескивали глаза. «Вы временно поступаете в распоряжение командира второй роты. Если хотите, я провожу». — «Хорошо. Пойдёмте». Оба командира молча зашагали к палаткам, которые были час тому назад временно натянуты для ночлега и около которых сквозь надвигающуюся темноту двигались фигуры начсостава, искавшие себе место ночлега. Дойдя до последней палатки, дежурный по части, обращаясь к командиру подразделения (это был человек выше среднего роста с лицом, густо намазанным вазелином), сказал: «По приказанию командира части товарищ Николаев временно поступает к вам». Намазанный вазелином внимательно посмотрел на свободно стоящего товарища Николаева, затем, заметно делая ударение на «о», громко сказал: «Здравствуйте, товарищ Николаев. Пойдёмте в палатку», — и двинулся первым внутрь палатки, в которой было совершенно темно. И только аккумуляторный фонарик в руках командира роты осветил пространство, заставленное пятью железными кроватями так, что больше не оставалось свободного места.

«Садитесь на кровать. Сейчас у нас будет совещание среднего начсостава моего подразделения. Товарищ Снарядов, соберите быстренько командиров взводов ко мне в палатку». — «Они уже идут», — ответил дежурный по части, садясь рядом с Николаевым. Командир роты поставил фонарик на чемодан, лежащий на койке, и из полевой сумки, висевшей сбоку, достал записную книжку и стал быстро записывать. Во всей его фигуре было что-то слишком подвижное, и казалось, что ему нужно сделать много дел, а времени нет. В палатку вошли сразу три командира. Один из них, политрук роты Фраерман, недавно назначенный политическим руководителем, из одногодичников, — низенький, плохо физический развитый, с большими, несколько навыкате, круглыми, тёмными глазами, — сел на кровать и сразу же углубился в чтение газеты, не обращая внимания на всех сидящих. Остальные вошедшие — командир взвода Зубастов и третий командир, среднего роста, плотный, хорошо подтянутый, с ярким румяным лицом и тупым, чисто выбритым подбородком, подчеркивающим упрямство его характера, несколько щеголеватый, улыбающийся, — прошли и сели напротив Николаева.

Командир подразделения прекратил запись, выпрямился, осмотрел всех и произнес: «Прошу внимания, товарищи командиры. Возьмите бумаги и карандаши и записывайте, что будет касаться ваших взводов и вас. На завтра нам дано задание командиром части — подготовить гнёзда для палаток моей роты. Приступить к построению линейки передней и задней. Заготовку хвороста и кольёв для гнёзд палаток будут вести восемь бойцов взвода Зубастова. Запишите: восемь бойцов, один командир отделения. Остальные люди у вас будут плести гнёзда». —  «У товарища Снарядова…» — «Да! Да!… Я знаю, что вы дежурный, но всё же вы пройдёте и посмотрите, как работает ваш взвод, который будет строить линейки. Все бойцы товарища Пароходова будут работать на постройке домика командира части, размеры которого дам дополнительно завтра, и на разбивке гнёзд палаток начсостава. Я сам буду руководить общим ходом работ Особое внимание уделить точности выполняемых работ. Гнёзда палаток должны иметь размер четыре на четыре метра и ни на один сантиметр больше или меньше. Командирам отделений даёте задание и норму времени. Соцсоревнование и ударничество — основа всей работы. Товарищи командиры, к концу дня завтра письменно сообщите мне результат».

Говорил он быстро и очень много, часто повторяя одно и то же, как бы стараясь всё сказанное внедрить дословно каждому. Совещание затянулось больше часа, и говорил только один командир роты. Внимание у всех уже ослабело, и каждый думал о своём, изредка поглядывая на командира подразделения, ожидая, когда он закончит, чтобы можно было поскорее лечь спать и отдохнуть. Наконец-то командир роты закончил и обратился ко всем: «Вопросы есть?» Снарядов встал и быстро произнёс: «Всё ясно. Можно быть свободным?» — «Товарищ политрук, у вас есть что сказать?» — «Нет». — «Тогда совещание считаю законченным. Товарищ Николаев, вы будете работать с командиром взвода Зубастовым». — «Есть!» — сказал Николаев и стал присматривать себе место, где можно было бы спать. Дежурный по части, показывая на свою кровать, сказал Николаеву: «Ложись, спи, мне всё равно придётся целую ночь бегать, так как приходят две роты, их надо встретить». — «Благодарю». И оба вышли из палатки. Была уже ночь, и звёзды ярко выделялись на тёмно-синем фоне неба. Оба командира невольно подняли кверху головы. Посмотрев немного, Снарядов сказал: «Завтра будет хорошая погода», — и зашагал вниз к кухням. Николаев пошёл разыскивать свой чемодан и быстро возвратился обратно в палатку, в которой света уже не было, и все уже спали. Раздевшись, Николаев лёг на спину, хотел все свои впечатления за прошедший день вспомнить и проанализировать, как делал он это очень часто. Но незаметно для самого себя быстро заснул.

ЧАСТЬ 2

«Подъё-о-ом!!» — громко и протяжно раздалось над ухом за палаткой. Все быстро стали одеваться. Николаеву хотелось ещё немного полежать, потянуться, но неудобно стало перед новыми товарищами, и он стал подыматься с постели. Умываться пошли на реку, куда строем старшины подразделений уже вели своих бойцов. Около палаток на листах фанеры лежали бойцы рот, пришедших в лагерь в третьем часу ночи. Винтовки, составленные тут же в козлы, охранялись дневальным. С реки возвращались все, освежившись прохладной водой. Весёлые, бодрые и довольные. Кругом слышится смех, громкие команды, приказания, разговор о жизни на новом месте. За завтраком, который протекал на травке, много рассказывали о первой лагерной ночи; музыканты наперебой сообщали свои наблюдения о хорошей рыбной ловле. Они успели уже посидеть на берегу и удить рыбу, хотя ничего не поймали. Охотники уверяли, что фазанов так много, что чуть-чуть не поймали руками. Кто-то даже похвастался, как будто видел дикую козу. Начало первого лагерного дня предвещало хорошие результаты.

После завтрака вся часть вышла на строительство лагеря. С берега несли хворост, колья. Трактор помогал бойцам, подвозя большие кучи хвороста, который в ловких руках сапёров быстро превращался в плетёное гнездо для палаток. Командир отделения Петров, всё время ходил и проверял размеры заплетённого плетня. Командир роты с самого начала работ успел обойти все группы; всюду давал указания. Ему казалось, что работают медленно и не совсем точно. Измеряя размеры одного гнезда, он нашёл одну сторону на четыре сантиметра больше, сразу же выпрямился и закричал: «Командир отделения Петров, ко мне!» Петров, сделав три шага вперед, встал напротив и доложил: «По вашему приказанию явился…» — «Проверяли размеры гнёзд?» — «Да. Проверял». — «Предупреждаю, если ещё раз будет отступление от моих указаний, буду налагать дисциплинарное взыскание, так как это есть невыполнение моего приказания. Это гнездо переделать». — «Приказано переделать гнездо». — «Выполняйте». — Командир отделения чётко повернулся и обратился к трём бойцам, которые доплетали гнездо: «Прекратить плести. Будем левую сторону переносить на четыре сантиметра внутрь палатки». — «Как так? Почему?» — в один голос заговорили красноармейцы, бросая работу. — «Сделали сторону гнезда на четыре сантиметра больше. Комроты приказал переделать». — «Так это незаметно будет, когда натянем палатку, а работы часа на два…». — «Приказано переделать, а не рассуждать». Бойцы, недовольные, стали обсуждать, как лучше не расплетая перенести сторону гнезда. Пока здесь исправляли, командир подразделения успел уже предупредить товарища Зубастова, чтоб он лично сам проверял каждое гнездо палатки.

Пароходов, приступивший к постройке фанерного домика, давал указания и его размеры. На строительстве лагеря работали все подразделения; лагерный городок быстро рос. Заметно на глаз становилось всё больше и больше готовых гнёзд палаток. Два трактора беспрерывно подвозили хворост, который рубили на берегу Суйфуна, постепенно оголяя зелёный берег. На берегу в кустах плели маты для нар. Плетёные гнёзда обсыпались землёй, укладывались маты для лежания, и оставалось только натянуть палатки. Бойцы становились веселее, посматривая на солнце, ярко светившее над головами, — время приближалось к обеду, и все видели, что ночью спать будут каждый на своём месте. Голос командира подразделения слышен был далеко за пределами территории роты. Он спорил с командиром учебной роты, доказывая, как лучше всего установить винтовки на полукруглой пирамиде около центрального шеста внутри палатки. Командиру учебной роты, видимо, надоело его слушать. Он махнул рукой и пошёл к своей роте, которая соревновалась с первой ротой, стремясь сделать быстрее и лучше.

Командир отделения, закуривая самокрутку, рассказывал во время последнего перерыва сидящим на плетёных гнездах бойцам, как строили в прошлом году мост. «Дали нам срок два месяца, а материала, то же самое, как и в этот раз, не было. Никто в срок этот не верил. Когда же поставили материал для строительства, оставалось две недели до конца. Командование всё же решило мост сдать в срок; объявили мы себя ударниками, в три смены работали на мосту, и мост был готов в срок». — Один из бойцов затянулся подряд три раза, смачно сплюнул и, махая правой рукой, заговорил: «Ну, брат, такой мостище так не сделаешь. По-моему, его раньше будущего года не кончить. Лето в разгаре, а на берегу нет ни одной щепки». — «Что ж, по-твоему, командование поставило, не подумав, срок?» — вставая и беря в руки хворост, спросил черноглазый, плечистый боец — комсорг роты. — «Думаю, не думаю, а сам видишь, нет ничего. Да и нашей части одной недостаточно». Все поднялись с плетня и, бросая окурки, замахали руками на говорившего. «Вечно Трусов не верит да не согласен. Маловер», — закончил беседу комсомольский организатор. — «Сам ты маловер», — огрызнулся Трусов. — «Приступить к работе! А спорить нечего, мост будет в срок».

Снова застучали топоры. Пилы, подвизгивая, подравнивали вбитые колья. Красноармейцы, изредка перебрасываясь фразами, продолжали беседу о постройке моста. Подошедший начальник стальным инструментом молча замерял гнездо. Здесь же стоял и смотрел командир отделения Петров. Командир роты, проверив ещё раз размер, посмотрел на гнездо, .взгляд перевёл с места на Петрова и медленно, подчеркивая каждое слово, произнес: «Всё же моё приказание не выполнили точно. На два сантиметра размеры больше заданного. За халатное отношение к своим обязанностям даю вам выговор». «Есть выговор», — краснея и вытягиваясь в струнку, тихо произнёс Петров. «Доложите своему командиру взвода, а, кстати, скажите, почему его нет здесь?» — «Он пошёл проверять заготовку матов». Как только начальник удалился, командир отделения сейчас же пошёл навстречу командиру взвода. Последний возвращался с реки, и сообщил ему о полученном выговоре. Командир Зубастов, слушая его, улыбался. «Хорошо. Скажите, задание моё полностью выполнили?» — «Да, не только выполнили, но сделали на 40% больше». «Ну, а теперь можете кончить работу». «Есть».

Зубастов поправил висевший сбоку наган и твёрдо зашагал к палатке командира части, который наблюдал за дружной и весёлой работой бойцов. «Товарищ командир, разрешите обратиться к вам?» — «Да. Слушаю» — и Зубастов рассказал, за что командир роты дал выговор командиру отделения. Командир части, морщась, попросил: «Пришлите мне вашего командира». Последний почти немедленно явился. «Вы что ж, снова увлекаетесь дисциплинарной практикой?» — «Да я, товарищ командир…» — «Не оправдывайтесь, но подумайте, неужели два сантиметра на четыре метра изменят конфигурацию палатки? Ерунда. Взыскание снимите, а вам ставлю на вид». — «Есть на вид». — «Товарищ командир роты, даю вам задание силами роты сделать полевой городок по существующему наставлению. Чтоб через пять дней можно было проводить занятия. Материал получите у начальника материального обеспечения». — «Сделать полевой городок через пять дней». — «Да. А теперь свободны».

К вечеру три ряда палаток более напоминали игрушечный городок с прямыми и ровными улицами, по которым было большое движение красноармейцев, заносивших свои вещи в белые полотняные домики. Выше за палатками, тоже выстроившись в ряд, поблескивая никелированными частями, стояли автомашины. Во втором ряду как бы от собственной тяжести прижимались к земле тёмного цвета «коммунары», «интернационалы» же, наоборот, тянулись кверху, но по сравнению со своими младшими братьями они казались очень маленькими. Недалеко от машин специального назначения спешно устанавливали передвижную электростанцию. Электрики торопливо ставили шесты, тянули медный провод и проводили в каждую палатку по электрической лампочке. Ниже красноармейских палаток установили палатки начсостава, с правого фланга которых достраивали командирский домик. Когда на домике сделали двухскатную крышу, то он стал больше походить на конуру, чем на дом. Командир части посмотрел на него, махнул рукой, выругался и приказал перетащить на другое место, сделать в нём парикмахерскую, а сам поставил свою койку в одну палатку вместе с комиссаром.

В течение следующей шестидневки всё время с утра и до поздней ночи работали на оборудовании лагерного городка. Делали линейки, посыпали их песком. Мелким булыжником обложили все дорожки, линейки и палатки. Затем этот булыжник выбелили известкой так, что получилось всё окаймлено белыми полосами. На земле, которой обложили гнёзда палаток, зеленел засеянный овёс. На косогоре из пустых консервных банок выкладывали лозунги: «В срок сделаем мост», «100% на сверхсрочную», «За высоту 150». Выложили на большом круге из песка кусочками кирпича серп и молот. Один красноармеец из студенческого взвода изобразил два больших полушария земли около клубных палаток, используя для этого гальку, кирпичики, песок и консервные банки. Перед входом в лагерь, около выстроенной в виде большой беседки столовой начсостава, установили красивые ворота с лозунгом «За наше первенство в ОКДВА» Два весла, якорь и лопата, символизируя что-то, украшали ворота. На территории городка поставили ещё две арки, раскрашенные и увешанные лозунгами.

Ближе к месту постройки моста прибыла ещё одна часть, которая спешно устанавливала себе палатки и делала дом начальнику лагерного сбора. Городок рос очень быстро и становился уже большим. Особенно это подчеркивалось ночью, когда весь лагерь загорался сотнями огоньков и далеко был виден кроваво-красный язык развевающегося над столовой красного флага, освещенного снизу лампочками.

ЧАСТЬ 3

В палатке номер 12 живут командиры взводов второго подразделения. Один из них Николаев. Николаев, хотя и сдержан, слегка замкнут, но всё же равноправный товарищ среди командиров. Каждый вечер, после вечерней переклички, которая проходит на передней линейке при всём составе части, в палатке, где жил Николаев, начиналась игра, распространенная в части, — домино. Стук костяшек и спор играющих далеко был слышен. Особенно выделялся голос Снарядова, служившего в этой части второй год, начиная с красноармейца-одногодичника. Три года тому назад по мобилизации ЦК ВЛКСМ Снарядов из Московского трамвайного парка поехал строить Комсомольск-на-Амуре. Но Крайкомом ВЛКСМ направлен на политпросветработу на Дальзавод. Оттуда осенью он ушел в РККА. Лысина, занимавшая треть головы, была причиной многих разговоров, но сам он всегда любил говорить: «Умная голова волос не терпит, а пустой шалаш незачем и крыть». Намекая на лысину Чудакова и на появляющуюся блестящую лысину у комвзвода Пароходова, окончившего Московскую нормальную школу. Последний старался разговор о лысине переводить на другую тему. Был он упрям, самолюбив и чрезвычайно скуп. Книги читал художественные только те, где много места отводилось любовным сценам. Всякий разговор переводил на женщин и особенно любил слушать рассказы про любовные похождения, часто хвастался своими успехами среди жён начальства. «Если бы я захотел, то гулял бы с большинством жен оставшихся на зимних квартирах», — говорил он вполголоса, лёжа в постели, «по секрету» Николаеву — «В чём же дело?» — «Не хочу я быть Дон Жуаном, да, между нами говоря, крепко связан с одной; ты должен знать её — высокая, стройная, черноглазая брюнетка, скромная, хорошо развитая. Милый товарищ и друг, но, знаешь, о нашей связи с ней много стало разговоров, хотя муж её и не подаёт вида». « А кто её муж, которому я не завидую? » — «Разве ты не знаешь? Комроты Сахаров. Я уже с ней веду дружбу около года, которая завела нас очень далеко. Друг к другу привязались так, что она жить без меня не может. И последний раз, когда я сказал ей, что живёт с двумя мужьями, она поклялась мне, что только будет жить со мной, а с ним, пока они не разведутся, под всякими предлогами, мнимыми болезнями отношения будут как между братом и сестрой». — «Скажи, а муж — неужели не знает?» — «Представь себе, знает, но он её страстно любит и делает вид, что не замечает, всё ей прощая». — «Ну, если ты её любишь, так почему же не женишься?» — «А знаешь, товарищ Николаев, я боюсь, что это может привести к неприятностям. Меня вызывал уже командир части, выпытывая о моих отношениях с Сахаровой. Но я резко ответил, что, во-первых, это моё личное дело, а во-вторых, кроме разговоров в общественных местах у меня с ней нет ничего. Тогда он попросил, чтобы моя дружба не влияла на моральное состояние Сахарова. Ну, а вторая причина, хочу проверить, насколько она самостоятельна и как будет выполнять своё обещание, и кроме всего меня смущает её ребенок», — закончил и задумался Пароходов, устремив свой взгляд в одну точку, как бы окончательно решая, стоит или нет ему женится. Затем он резко повернулся в сторону Николаева и хотел ему сообщить что-то ещё. Но в этот момент с громким смехом к палатке подходили возвращавшиеся из деревни Снарядов, Зубастов и Дьяконов. Последний, входя и протирая на ходу роговые очки, слегка нараспев пробасил: «Привет ударникам полей и новостроек!» Он, бывший геолог из одногодичников, малоповоротливый, высокий, имеющий склонность к «писучей» работе, был заведующим делопроизводством штаба. Всё свободное время проводил лежа с книгой или увлекался игрой в домино.

«Ну как, друзья, забьем одну партию, до подъёма ещё далеко?» —поблескивая стеклами, он как двумя прожекторами провёл по палатке свой взор и остановился на лежащем Пароходове, который недовольным тоном заговорил: «Тебе можно спать до девяти утра, а мне завтра нужно быть до подъёма в роте, я — дежурный. Сейчас уже двенадцать, а через пять часов вставать. Давайте будем спать». — «Успеешь выспаться», — сказал Снарядов, сам большой любитель поспать. «А впрочем, я не возражаю лечь спать. Да, вспомнил, мне завтра с восьми утра проводить занятия по подрывному делу. Зубастов! — обратился он к комвзводу, разбиравшему постель. — Дай мне твой конспект». — «Возьми в сумке, в коричневой тетрадке». Снарядов сел за стол и быстро стал переписывать конспект занятий. Он не любил составлять собственные конспекты, всегда или переписывал их у товарищей, или даже брал чужие рабочие карточки и подписывал свою фамилию. Снарядов, пописав две минуты, посмотрел, что все уже спят, быстро захлопнул тетрадки и, потушив лампу, завалился спать.

В соседней палатке, где жили сверхсрочники, было шумно, и дым от четырёх папирос заволакивал низко спущенную над столом электрическую лампочку, шло сражение в домино. Лица играющих то сосредоточенно напрягались, подсчитывая очки костяшек, то расплывались в широкую улыбку. А иногда раскатистый смех старшины Кузяева и его партнёра, тоже старшины, Шведкова приводил к озлоблению их противников — старшего лекпома и писаря штаба, которые подряд проигрывали пятую партию. Кузяев, бывший беспризорник, саратовский татарин, объехавший весь СССР (наверное, нет ни одного города, где бы он не был.), среднего роста с подвижным лицом, беспечный, всегда улыбающийся, говоривший много и часто с малозаметным татарским акцентом, встал и, громко хохоча, говорил уходящему лекпому: «Приходи завтра, воткнём ещё козла». Лекпом скороговоркой ответил, но что, разобрать было нельзя, так как он был уже далеко. «А здорово мы их сегодня пять раз подряд обыграли; лекпом даже рассердился», — всё ещё смеясь, говорил довольный игрой Кузяев, старательно собирая кости в мешочек. «Разбуди меня, Яшка, как проснёшься»,— завертываясь с головой под одеяло, попросил Шведков. — «Непременно разбужу, если сам не просплю». — «А ты, Яшка, скажи, чтоб дневальный разбудил минут за пять до повестки». — «И то верно», — сказал Кузяев, выходя из палатки.

(Наступила тишина.)

7 апреля 1929 года, г. Томск

ЧАСТЬ 4

Городок расширялся и улучшался; построили красноармейскую столовую, доделывали гараж и склады. В палатках были чистота и порядок. Постели хорошо заправлены; шинели, свёрнутые в скатки, лежали, все в одну сторону тренчиками, на одеялах. На подвешенной полочке, аккуратно сложенные, висели чистые полотенца. Винтовки, чтоб не пылились, закрыты покрывалом, под которым в ряд сложены противогазы. Котелки и кружки кверху дном вытянулись на полочке в один ряд. На столике, покрытом белой скатертью, в консервной банке, обёрнутой бумагой, подчеркивая порядок и уют, стоял букет разноцветных, благоухающих полевых, чрезвычайно ярких цветов. Особенно красивая панорама, когда дежурный по части прикажет: «Поднять полы палаток». Издалека видны все полотняные домики, у которых подняли боковые стены. Разноцветные букеты, а в некоторых палатках по два на белых столах рядом с книгами, приковывают к себе внимание. Чистота, порядок и уют — закон для каждого домика полотняного городка. Здесь же недалеко за палатками устроены классы для занятий: вбитые скамейки, столы и чёрная доска.

Все ротные классы были заняты. Занятия шли полным ходом. Снарядов, проводя занятия, держал в руках наставление по подрывному делу, часто поглядывая на канцелярию подразделения, где был Чудаков, рассказывал: «Мелинит получается из пикриновой кислоты путём переплавки. Последнюю добывают из карболовой кислоты, воздействуя на неё азотной, в присутствии серной. Мелинит, как и тол, делают в виде шашек трёх видов: большая, малая и буровая. Вкус горький, жёлтого цвета, вот можете, посмотреть и попробовать на язык. Товарищ Петров, передайте дальше». И малая шашка пошла по рукам. Каждый старался лизнуть, но сейчас же морщился и плевался. Снарядов, довольный ходом занятий, продолжал по-прежнему посматривать на канцелярию, откуда появился Чудаков. «Мелинит ударов и трения не боится и от огня не взрывается; в обращении он не опасен… Внимание! Встать! Смирно! Товарищ командир роты, второй взвод вашей роты изучает взрывчатые вещества. Комвзвода Снарядов». Вытянувшейся Чудаков, не меняя позы, произнёс: «Здравствуйте товарищи!» — «Здра-а-сь–те!» — громко и раскатисто раздалось в ответ, как бы из одного горла. «Вольно! Продолжайте занятие». Снарядов, повторив команду «Вольно! Садитесь», чувствовал себя уже по-другому, и голос не был таким уверенным. «Мелинит нельзя хранить в нелужёных, металлических банках, так как… он…» «Товарищ Снарядов, покажите ваш конспект», — подходя к нему вплотную, сказал Чудаков. «Рабочей карточки нет». — «Почему?» — «Не успел составить». — «Получите сутки ареста и прекратите занятия». — «Есть прекратить занятия! Разрешите заняться стрелковым делом?» — «Да, занимайтесь, а потом зайдите ко мне». — «Есть зайти к вам. Товарищ Петров, ведите взвод на стрелковую тренировку». — Бойцы взвода, непонимающие и удивлённые, ровным шагом пошли к палаткам.

По передней линейке от дневального к дневальному громко передавалось приказание: «Командира взвода Николаева к командиру части». Услышав свою фамилию, Николаев, сидевший на занятиях у Зубастова, который по всем правилам проводил занятие о взрывчатых веществах, встал и пошёл к палатке командира части. По линейке продолжало перекатываться, замирая около стрельбища в сопках: «Николаева к командиру части!» — «Приказание получено», — крикнул дневальному Николаев, проходя мимо. Дневальный подхватил, и снова громко раздалось по всей линейке: «Приказание получено». Затем всё стихло.

«Разрешите войти?» — «Да». — «Комвзвода Николаев явился». — «Здравствуйте. Садитесь». — Николаев опустился на стоящий походный стул и стал смотреть на командира, сидящего на койке у стола, заложенного книгами и бумагами. «Расскажите, откуда прибыли, где работали и учились». — «Четыре года тому назад был одногодичником в радиобатальоне, до этого окончил институт по электротехнической специальности, затем работал в Управлении ж\д по строительству и проектированию электростанций. Последние два года был завучем электротехникума, и вот теперь призван из запаса». — «Физкультурой занимаетесь?» — «Нет, но, думаю, подтянусь». — «А как у вас с походами? У нас бывают большие переходы». — «Поход выдержу». — «Сапёрное дело, надо полагать, не знаете?» — «Не знаком». — «Я вас перевожу в техническую роту. Там вы быстро освоите наши электростанции. Вы член партии?» — «Нет. Беспартийный». — «Ну а теперь идите к командиру техроты». — «Есть!» — Николаев приложил руку к козырьку, повернулся и вышел

Утро. Солнце только что поднималось над горизонтом. В лагере жизнь била ключом. Командир технической роты Воробьев производил разбивку бойцов по работам. Выделенные команды, получив на день задание, спешно во главе с командирами уходили по работам. Воробьев говорил тихо, медленно и вся его фигура соответствовала голосу — он был низкого роста, смуглый. Никогда не смотрел в глаза своего собеседника, на разговор очень скуп, на вопросы отвечал не сразу, вначале подумает, уставив свой взор в землю, а затем кратко, но ясно дает ответ. В роте среди бойцов и командиров он пользовался большим авторитетом, и его все любили за скромность характера, за хорошую работу без шума и лишних рассуждений его среди начсостава части за глаза называли «полководцем». После распределения роты на работы к Воробьеву подошёл Николаев и представился: «Я направлен в ваше распоряжение. Командир взвода Николаев». — «Будем знакомы. Воробьев, — сказал командир, подавая Николаеву руку. — Мне уже о вас командир части говорил. Вы будете знакомиться с электростанциями, которыми командует Ястребов. Сегодня же устраивайте свои личные дела, а завтра приступите к работе», — и сам медленно зашагал к гаражу, как бы боясь, чтоб беседа не затянулась. Николаев посмотрел ему вслед, улыбнулся и тоже направился в свою палатку, где сел и стал писать письмо жене, которая осталась на зимней квартире. Он вспомнил свою маленькую черноглазую двухлетнюю дочку, и ему стало грустно и скучно. Невольно в голове рисовались картины постройки моста, мало интересные для него. Николаев видел, что постройка затянется, и ему придётся быть здесь долго, выполняя неинтересную работу не по специальности. Потом он махнул рукой и стал торопливо дописывать письмо.

Написав письмо, Николаев достал из чемодана трусики, полотенце и зашагал на реку Суйфун использовать горячее приморское солнце, подставляя ему своё мало загорелое ещё тело. Вода быстро продвигалась вперёд, не нарушая зеркальной поверхности реки, в которой отражались склоны зелёных сопок, и только около большого камня, лежащего в Суйфуне, пенилась вода, сердясь, что не в силах столкнуть и повлечь его за собой. Камень же молча и твёрдо сопротивлялся потоку воды, гордо выглядывал из реки и далеко был виден с берега Суйфуна. Николаев подошёл к лежащему в трусиках на песке командиру Серову, о котором знал, что он командует гидровзводом в технической роте. Серову было 27 лет, заядлый физкультурник, плотно сложенный, среднего роста, с длинными волосами, которые ему закрывали глаза. «Загораете?» — «Пользуюсь свободным часом, надо загореть». — «Я тоже пришёл покалиться», — говорил Николаев, раздеваясь. «Я ещё не купался нынешний год, ну вот сегодня попробую», — вставая, лениво произнёс Серов. Часа два лежали командиры на песочке, мирно беседуя. Серов был «сам себе на уме». Никогда лишнего не говорил, начальству не перечил, всегда соглашаясь, поддакивал. Взысканий не имел, но и сам никогда никому не давал. Женат уже несколько лет, и жена у него, привезенная из Московской области, попав в Приморский край с чрезвычайно влажным воздухом, заболела, слегла в больницу, и ей рекомендовали поехать обратно. Серов прилагал все усилия к тому, чтоб быстрее получить разрешение и уехать в Москву. И сейчас, лежа на спине с закрытыми глазами, он вслух мечтал: «Хорошо бы сейчас поехать в центр России. Отдохнуть. Посмотреть, как живут люди в Москве, побывать в театрах». — «Да-а. В Москве прекрасно. Я был в январе, но много нужно денег, иначе в Москве всё равно что в Никольске-Уссурийском». — «Деньги у меня есть. Работали вместе с хозяйкой (так всегда называл он свою жену)». — «Скажи, давно она у тебя заболела?» — «Месяцев шесть уж будет, и почти всё время в больнице, недавно только вышла. Я уже, по совести говоря, — разоткровенничался Серов, — два романа завёл. Ты, наверно, видел продавщицу в ларьке, жену Апельсинова». — «Знаю, солидная блондинка, у которой глаза так и бегают по каждому пришедшему мужчине». — «Верно ты подметил, — продолжал Серов, немного улыбаясь, — у меня с ней началось с её глаз. Она мне всё строила глазки, а потом я пошёл её провожать. Шли по лесу, а она ко мне так и льнет. Я попробовал поцеловать её в шутку. Апельсинова ответила крепким поцелуем. Незаметно свернули с дорожки в сторону, присели под берёзкой, и в тот же вечер она принадлежала мне. Первое время встречались только в лесу, а позднее она стала приходить ко мне, когда не было жены. Однажды жена уехала в город, а Апельсинова, не замедлив, пришла. Помню, она сидела у меня на коленях, и мы жадно целовались, как вдруг открывается дверь. Мы сразу отскочили друг от друга. Я сразу же глаза в книгу, как бы читая. Апельсинова, вся красная, смотрит альбом. Жена моя и не заметила всей этой сцены, но догадывалась. «Так-так, спелись. Великолепно. Хорошо», — подал голос Николаев. — «Я, как всегда, отшутился. Апельсинова, спросив у жены какую-то мелочь, безделицу, быстро ушла, и после этого она к нам не ходила. Но зато повадился ходить к ней я». — «Слушай, не так давно это не ты ли удирал из окна квартиры, когда приехал её муж?» — спросил Николаев. — «Нет, но Апельсинов на меня смотрит косо. Раньше же мы с ним были большими друзьями. Ну, нам пора. Уговор, всё, что слышал, — между нами. Остальное расскажу как-нибудь позднее».

Когда они вошли в столовую, здесь уже собрались все, и не было ни одного свободного места. Как и всегда, командиры сидели группами: Комроты и политруки за одним столом. Комвзводы за другими столами и, наконец, сверхсрочники и музыканты. Было шумно, весело, но деление по категориям бросалось в глаза. Когда Николаев и Серов обедали, к последнему подошёл секретарь партколлектива и сообщил: «Сегодня в шесть часов вечера общее лагерное собрание». — «Где?» — «Около палаток нашего штаба». — «Хорошо».

После обеда мёртвый час. В лагере тихо. Кроме дневальных никого не видно. Все отдыхают. Только в палатке начсостава многие не спят. Последние дни только и разговоров о постройке моста. Особенно сегодня, когда вечером на партсобрании начальник инженеров будет делать доклад о строительстве моста. Николаев, принимавший посильное участие в беседе, после загара и купания незаметно уснул.

Часть 5

Около палаток штаба стоял стол и классная доска для чертежей. На собрание все собрались быстро и аккуратно; всех волновал мост. Садясь кружком на траву, почти каждый закуривал самокрутку, перебрасываясь словами друг с другом. Как только пришёл начальник, инженер, комиссар части, он же комиссар лагеря, сейчас же открыл собрание. «Слово представляется начальнику инженеров». Последний снял фуражку и передал:  «Развесить чертежи и схемы моста». Лысина придавала ему ещё большую солидность. Движения его были медлительны, и каждый жест подчёркивал его привычку всегда быть начальником. Полное и интеллигентное лицо было спокойно. Мягким голосом он начал: «Товарищи, вам всем известно, что сюда мы прибыли для постройки моста, назначение которого, надо полагать, вам всем ясно. Я буду говорить только о технической стороне строительства. Правительство отпустило один миллион рублей. Эта цифра свидетельствует о размере и серьёзности работ». Он повернул голову в сторону чертежей. Все присутствовавшие с большим вниманием слушали доклад, все повернули свои взоры к доске. «Мост, как видите, будет на ряжах, и будет состоять из двух частей. Одна соединяет два берега реки, а вторая два берега протока. Вторая часть нужна только для случая большой воды, всё остальное время проток сухой. Ряжи займут много места и, чтоб русло реки не сужать и тем самым увеличивать скорость течения воды, по проекту производится уширение русла реки. Надо вынуть 24 000 кубометров земли и сделать большую дамбу, соединяющую две части моста. По проекту намечено привозить брёвна и здесь готовить ряжи, мы же, чтоб уменьшить расходы на транспорт и тем самым удешевить мост, будем доставлять готовые ряжи и вообще обработанный материал.

По плану, мной намеченному, мы должны уложиться в указанный командованием срок — к годовщине Октября закончить мост. Подготовка ряжей, основной части моста, уже идёт. Задача лагеря в кратчайший срок выполнить земляные работы. Я, со своей стороны, буду поощрять всякие изобретения, рационализаторские предложения. За предложение лёгкого и быстрого способа отрывки и относки земли выделяю премию 500 рублей. Надеюсь, что коммунисты и комсомольцы все как один будут впереди до конца строительства, ведя за собой всю массу».

В начале его доклада ответственный секретарь коллектива, осматривая присутствующих, остановился на командире взвода, сидевшем поодаль с чрезвычайно румяным лицом, похожим на лицо девушки. Секретарь написал записку и передал её румяному — Звонарёву. Фамилия никак не соответствовала тихому, но строгому, почти никогда ни с кем не разговаривающему, молчаливому, подчас несколько гордому командиру взвода. Звонарёв прочитал записку, зарделся весь, даже уши покраснели, встал и, стараясь быть незамеченным, ушёл в рядом стоящую свою палатку. Это была палатка, в которой жил и Николаев. В палатке, продолжая слушать говорившего, ещё раз прочитал записку: «Товарищ Звонарёв, партсобрание закрытое». Он скомкал и бросил её, а сам лёг на кровать, фактически продолжая присутствовать на собрании. Собрание долго продолжалось. Было много выступлений. С жаром говорили о работе, давая свои предложения. Звонарёв после собрания продолжал лежать и старался сообразить, почему же собрание было закрытое.

Его мысли были прерваны вошедшим комвзвода учебной роты, костлявым, среднего роста человеком с длинным носом и большими глазами, всегда вопросительно смотрящими. «Спички есть?» — «Нет. Я не курю». — «Жаль. Жаль», — сказал вошедший монотонно. Было непонятно, жалел ли он, что нет спичек, или что не курит Звонарёв.— «Так, значит, завтра заложим фундамент нашему строительству».— «Наоборот, будем рыть землю». — «А чем рыть?» — «Надо подумать. Вон Зубастов уже чертит какой-то транспортёр, приводимый в движение трактором».— «Ну, пока чертит, а завтра берём лопату и копай».— «Да, мне тоже что-то не ясно», — поняв о чём идёт речь, произнёс Николаев, садившийся в это время на койку. — «Строительство большое. Огромные земляные работы, а техника — лопата да носилки». — «Кроме лопат, нет ничего, даже носилок», — подхватил комвзвода из учебной роты. — «Носилки и тачки будут через день. Бригада плотников уже их готовит». — «Надо расшевелить бойцов, много же творческих сил». — «Силы-то силы, а без механизмов темпы строительства в десять раз будут медленнее», — возразил Николаев.— «Ты, Николаев, ещё не знаешь наших. Сапёр гору свернёт». — «Что ж напрасно надрываться, когда можно было бы поставить хотя бы один экскаватор», —  возражал Николаев. — «Возможно, и будет. Заявка послана на многоковшовый».— «Ну, завтра увидим», — подымаясь и направляясь к выходу, сказал Звонарев. — «Пойдёмте ужинать», — отозвался Николаев.

Все шли к столовой, поглядывая на Суйфун, где завтра начнутся работы. На самой вершине противоположной сопки вырубили кустарник и в кругу диаметром 15 метров выложили из покрытых известью камней большую звезду, видную километров за десять от лагеря.

ЧАСТЬ 6

Крепко спится на заре. Николаев сквозь сон слышит тревожный сигнал. Все быстро вскакивают, торопливо одеваясь. Запыхавшийся связной, вбегая, кричит: «В ружье!» В соседних палатках тоже громко раздаётся: «Тревога! В ружье!». — Ещё быстрее одеваются, не разговаривая, командиры, на ходу надевая портупеи с наганами и схватив в руки противогазы, бегут в роты. Николаев тоже быстро оделся, даже успел из палатки выскочить вперёд Пароходова. Около красноармейских палаток оживлённое движение. Выбегают поспешно бойцы с тревожно-вопросительными лицами и только в строю осматриваются: не забыли ли что одеть и взять из обязательного. Через семь минут вся часть была выстроена в овраге. Командир части повелительно, тихо и кратко давал приказание собранным командирам подразделений. Кругом говорили только вполголоса. Электрики побежали к машинам, трактористы и шоферы заводили машины. К оврагу быстро катилась санитарная двуколка. Дозоры взбирались на сопки для наблюдения. Васильев проверял взводы, давая указания. Обычной медлительности как не бывало, только чувствовалось некоторое волнение. «Товарищ Ястребов, машины все заправлены?» — «Никак нет. Вчера из одной вылили бензин». — «Сейчас же заправить и выехать за колонной части». — «Есть!» — и Ястребов, поддерживая правой рукой наган, догонял свой взвод. Политруки разъясняли бойцам, как надо вести себя в походе. По рядам передали приказ: «Двигаться по направлению к границе».

По дороге со скоростью 6 километров в час шла часть. Звонарёв, шагая впереди взвода, оглядывался назад и только сейчас заметил, что у бойцов нет котелков. Наморщил лоб, подумал и вызвал двух бойцов, чтобы вернуть их обратно. «Соберите и принесите незаметно котелки». — «Принести котелки», — повторил один из них. — «Да! Быстро догнать». — «Есть», — и двое красноармейцев отделились от строя и бегом направились в палатки.

Вытянувшись в большую колонну, двинулись медленно машины. Командир части в кожаной тужурке, быстро шагая впереди, посмотрел назад. Остановился, отхлебнул из фляжки содовой воды. Он никогда не расставался с фляжкой, у него была какая-то желудочная болезнь, и приказал начальнику штаба построить часть в линию взводных колонн. Начальник штаба Крынкин, стройный, высокий, всегда подтянутый, с белоснежным воротничком, который свидетельствовал о его опрятности и аккуратности. Крынкину было 33 года. На Дальнем Востоке работает десятый год, имеет целый ряд ценных подарков за преданную работу в рядах РККА. Особенно торжественный вид у него, когда он в праздничные дни надевает маузер, выданный ему Реввоенсоветом СССР за выполнение боевого задания в 1929 году. Крынкин строг, требователен в служебное время, но в свободные часы он только старший товарищ. Многие командиры, пришедшие только из школ, старательно копируют его, подражая ему во всём. Быстро и уверенно раздаются громкие команды Крынкина, кажется, всю жизнь он командовал. Через 2 минуты раздаётся: «Часть, смирно! Равнение на средину!» — и не доходя три шага до командира части, останавливается, и вся его гибкая фигура, вытягиваясь, замирает. «Товарищ командир части! Вверенная вам часть построена в линию взводных колонн». — «Вольно!» — «Вольно-оо!», — повернувшись к части, повторяет Крынкин. Бойцы с нетерпением ждут, что скажет командир:

«Товарищи, учебная тревога показала, что мы по зову партии и правительства в любой момент выступим на защиту наших границ. За хорошее, без лишней шумихи, выступление по тревоге выношу благодарность!» — «Служим трудовому народу!» — радостно, дружно и громко раздалось в ответ. — «Товарищи, выполняя задание командования по постройке моста, мы должны показать образцы работы, без единой аварии, без единого несчастного случая, перевыполняя нормы. Сдадим нашу часть моста раньше срока! Надеюсь, приморцы-сапёры не выпустят из рук переходящее знамя, которое мы удерживаем второй год. За первенство в ОКДВА! Ура-а!» — «Ура-а! Ура-а! Ура-а!» — троекратно прокатилось по рядам.

Обратно шли под бодрый марш духового оркестра. Подходя к палаткам, запели. Раздавшаяся песня уносилась к вершинам сопок, уже обогреваемых подымающимся солнцем. Это была распространённая по всему Союзу дальневосточная песня:

Нас побить, побить хотели.

Нас побить пытали-ися-я

А мы тоже не си-иде-ели

Того до-ожи-ида-алися-я!

ЧАСТЬ 7

Под впечатлением сегодняшней тревоги во время завтрака наперебой рассказывали истории, связанные с учебными тревогами. Один музыкант уверял, что он был свидетелем, как в одном полку на тревоге красноармеец поторопился, забыл одеть брюки, надел сверху шинель и выскочил. За город ушли утром по холодку; когда же возвращались обратно, было тепло и приказали скатать шинели. Красноармеец этот не захотел снимать шинель и только по приказу командира полка он встал перед хохочущим строём без брюк. И целый ряд анекдотических историй можно было услышать сегодня.

После завтрака вся часть с лопатами вышла на место работы, куда тоже приходили другие части. Каждая часть получила свой участок, и начали отрывку котлована. Все командиры стремятся личным примером зажечь энтузиазмом бойцов, стараются дать больше норм. Лопаты врезаются в мягкую землю, и котлован на глазах становится больше и больше. Николаев впервые видит картину работы в таком большом размере без механизмов. Глаз сразу охватить всех работающих не может. Все сняли гимнастёрки, и море загорелых мускулистых тел, точно играя лопатами, выбрасывало землю.

«Тр-р-р-р», — затрещал свисток. Перерыв! Лопаты торчат, как осенью стебли подсолнухов, а бойцы собираются кучками, закуривают. Политрук Фридман читает вслух газету, его внимательно слушают. Газеты в лагерь попадают неаккуратно, поэтому свежая газета является большим агитатором. Николаев, подходя к Зубастову, говорит: «Да! Действительно эти люди сделают всё, что потребуется».— «Сегодня и я работал», — говорит Зубастов. — «Но всё же картина была бы величественней, если параллельно применялась хоть какая-нибудь механизация». — «Это без сомнения», — ответил Зубастов. — «Работы здесь на целый месяц,— не глядя ни на кого, рассуждал Николаев, — и бойцы сильно утомятся от тяжелой и однообразной работы». — «А знаешь, тем и сильны большевики, что любые трудности могут преодолеть, а это, — показал Зубастов на земляные работы, — для нас чепуха». — «Ну, друг, и задору юношеского много в тебе». — сказал Николаев.— «Почему юношеского?» — обиженно возражал Зубастов, опираясь на лопату. — «Я уже скоро буду отцом будущего командира». — «А может быть, командирши?» — «Ну нет. Я ручаюсь за сына».— «Что ж, слово такое знаешь?» — «Слово не слово, а должен быть сын». «Приступить к работе!» — раздалась команда, и снова как бы огромная машина, имеющая руки, задвигалась, заработала. Своеобразный равномерный шум был приятен. Шутки, рассказы подбадривали бойцов, не нарушая темпа работы. Незаметно для себя все втянулись в соцсоревнование, подводимые итоги которого после каждого часа работы подтягивали отстающих. Никому не хотелось быть последним.

Начальник инженеров, довольный хорошим началом работ, проходя, улыбался каждому. У него была прекрасная память, он знал всех по фамилии. Он улыбался и даже шутил: «Ну как, Зубастов, хватит зубов для этой земли?» — «Неплохо было бы, товарищ начальник, подбросить сюда хоть один металлический зуб».— «Будет, скоро будет. Получил извещение об отправке нам экскаватора».— «Вот тогда сапёры покажут себя во весь рост», — обрадовался Зубастов. — «Я надеюсь, и сейчас не подкачают», — сказал начальник и пошёл к реке, откуда до конца рабочего дня наблюдал за работой сапёров.

После обеда Зубастов и Снарядов писали конспекты по докладу Молотова. Дьяконов, пришедший из штаба в палатку, в которой сидели Зубастов и Снарядов, посмотрел на обоих, улыбнулся, но ничего не сказал, только глаза, видные через плохо протёртые стекла роговых очков, выдавали какую-то тайну. Ему хотелось сообщить им новость, о которой он, как работник штаба, знал один из первых, но долг службы не позволял ему. Когда вышел Зубастов, он не вытерпел и «совершенно секретно», только для одного оставшегося Снарядова шёпотом говорил:  «Повезло тебе, Снарядов, получен приказ о переводе тебя на строительство».— «Не может быть! — довольный, сияющий перетянулся весь через стол, наклонясь к Дьяконову, торопливо спросил: — Куда?» — «Ну, это узнаешь завтра. Забыл, какое-то незнакомое название!» — басил Дьяконов, словно где-то на столе билась и жужжала оса. — «Для товарища и не постарался толком узнать», — обижено произнёс почти вслух, садясь на своё место, Снарядов, перестав работать с книгой. Новость произвела на него большое впечатление, ему не хотелось работать с Чудаковым. У них уже был целый ряд стычек. Случай с переводом совершенно в другое место заинтриговал Снарядова, и он стал приставать к Дьяконову, как обычно уже лежавшему и читавшему А. Толстого «Петр I», с просьбой выяснить место работы. — «Сходи, прочитай ещё раз», — садясь к нему на кровать, просил, как ребёнок, выпрашивающий у матери конфетку. Но Дьяконов невозмутимо продолжал читать. Наконец не выдержал и сердито зашептал: «Ты смотри не подведи меня. Я тебе сообщил одно, а просишь и другое. Прекрасно знаешь, что я совершил проступок, за который мне может влететь. Узнавать больше нечего не буду, сиди и жди, но никому, ни гу-гу». Недовольный, Снарядов нахмурил брови, лёг, мечтая о недалёком будущем.

К вечеру, улучив минуту, когда они были наедине, завделопроизводством сообщил новость о длительной командировке Зубастову. Последний ждал своего назначения, поэтому особенно не удивился, но всё же насвистывал весёлый марш.. Дьяконов сегодня вечером особенно усердно и долго играл в домино, изредка переглядываясь со Снарядовым и Зубастовым. Каждый из них в этот момент думал только о себе. Завделопроизводством, никому не рассказывая, обдумывал свою новую работу — начфина в танковой части. Приказ о его переводе пришёл в одном пакете с двумя другими.

Николаев, играя вместе с ними в домино, хотел понять, почему так прекрасно настроены его товарищи и что их так сильно сблизило, но ничего придумать не мог. И ему ясно стало только на следующий день, когда им официально предложили сдать дела и приготовиться к выезду. Быстро, в полном смысле по-военному, к двенадцати часам дня у них было всё готово. Всё. Уныло стояли оголённые кровати, напоминая об ушедших товарищах. Николаеву стало немного не по себе, сердце щемило, в голове неслись мысли, когда же переведут на работу по специальности.

Николаев и другие хотели проводить уезжающих, но им не удалось, так как всех построил комчасти и приказал идти на командирскую учебу.

Около реки было оживлённо: учение бойцов первой роты — практическая работа по наводке моста на прорезиненных надувных лодках. Они занимались третий день. В работе видна была натренированность каждого бойца. Звонарёв, исполнительный и требовательный командир взвода, всегда точно придерживаясь уставов, стоя на наводимом мосту, подавал чёткие команды, и красноармейцы молча, не мешая друг другу, бегом носили настил, и мост, как бы сам выдвигаясь вперёд, постепенно перекрывал реку. Командиры, наблюдая за работой, прошли несколько выше по реке и остановились. Комчасти вынул книгу по переправочному делу и, садясь в сторонку, приказал командиру взвода учебной роты Белуху руководить устройством береговой опоры на семи брусьях. Белух, друг Ястребова, с которым они жили вместе, был один из лучших командиров. Поэтому комчасти всегда поручал ему все ответственные задачи. Белух привык считаться лучшим, надеялся после аттестации получить роту. И у него к этому были все основания. Инженерное дело знал отлично. Прекрасный подрывник. Хороший физкультурник. Отзывчивый и в тоже время строгий командир. В среде начальства и вообще в свободное время балагур, затейник, весельчак. Знал себе цену Белух. Любил поглаживать баки, которые он отращивал, стараясь быть похожим на  Пушкина. Всегда заботился прикрыть просвет, показывающийся на голове в его кучерявых волосах. Когда он говорил, то голосом своим покрывал всех, и незаметно для других становился всегда центром внимания.

Построив всех в одну линию, Белух дал каждому командиру номер, затем коротко рассказал обязанности номеров и скомандовал: — «Смирно-о-о!»  Щёлкнул каблуками, смотря на командира части своими ясными серыми глазами, доложил: «Объяснения кончил. Разрешите приступить к установке береговой опоры?» Комчасти вразвалку подошёл, посмотрел на всех, как обычно, исподлобья, показывая пальцем на Николаева, Серова, Пароходова и Клячкина.  «Вы будете работать в воде, на установке козла, поэтому живо раздевайтесь».— «У меня нет трусиков», — обратился Серов. — «Ничего, оставайтесь в белье. Товарищ Белух, начинайте!» — «Есть начинать!» — и Белух, повернувшись кругом, скомандовал: — «Товарищи Пароходов и Ястребов, произведите разбивку для установки опоры, а остальные поднесите опору». Пароходов и Ястребов не раз устанавливали мосты, быстро натянули шаблон — верёвку, а Клячкин и Николаев, взяв два конца, один в трусиках, другой в трикотажном голубом белье, полезли в воду отметить место забивки «козла». Серов и Пароходов — оба в трусиках и белых майках, смеясь, несли «шпоры», поршень, цилиндр и другие части «козла», с удовольствием, брызгая ногами воду, подавали Николаеву и Клячкину. Белух всё время, наблюдая за ходом работы, рассказывал, в каком порядке производится установка.— «Чтобы установить «козла», надо для «шпор» расчистить дно. Товарищи Николаев и Клячкин, делайте». — Оба, стоя по пояс в воде, нехотя нагибаются, и приходится рукой расчищать дно. Чтобы не бояться воды, Николаев, закрывая глаза, окунулся до шеи и быстро уложил «шпору» — большой металлический блин, складывающийся пополам. Клячкин стоит в реке ниже Николаева сантиметров на пятнадцать. Ему приходится почти с головой лезть под воду. Все смеются, а он злится, бросая сердитые взгляды на берег, но молча старается сделать скорее свою работу

«Теперь к «шпорам» присоединяйте цилиндр, но не закрепляйте, вставьте поршень, который должен быть на тридцать сантиметров выше воды, — не улыбаясь, показывая руками, как надо делать, говорил уверенным тоном Белух, изредка бросая взгляд на комчасти, который, делая вид, что не слушает, смотрел в книгу.— Так, хорошо. Товарищ Николаев, берите молоток и забивайте поршень. Предварительно подсыпьте песку в цилиндр». Николаев, не глядя на него, и Клячкин наполняли песком одну пятую цилиндра и с помощью Серова и Пароходова устанавливают поршни. Остальные присели на берегу и наблюдают за работой. Николаев берёт подаваемую деревянную колотушку и ударяет по поршню. Последний подаётся вниз. Затем ряд частых ударов колотушкой, и один из них попадает мимо по воде. Брызги летят далеко, обдавая разноцветными каплями растерянно стоящего Николаева. На берегу дружный раскатистый смех. «Бей ещё, Николаев», — закатываясь от смеха, предлагает стоящий в воде Серов.  «Отставить смех и продолжайте установку. Подносчики, несите брусья для установки их на верховые отверстия», — говорит Белух. Николаев, улыбаясь, спрашивает у Серова, старательно протирая очки: «Какие отверстия верховые?»

Наконец брусья одними концами лежат на береговом «лежне», а другими на «козле». Остаётся уложить настил, и береговая опора готова. Николаев, ежась от холода, несмотря на то, что солнце сильно грело, торопливо выбрался на берег, за ним довольный концом занятий, окунувшись несколько раз в воде, выходил Клячкин. — «Товарищ командир части, разрешите кончить занятие?» — «Да, разберите опору и ко мне». Через несколько минут все подошли к командиру. «Садитесь. Можно курить».— «Нечего. Третий день нет табачку, а с удовольствием потянул бы», — чмокая губами, тянет воздух Серов.

«Нужен табак, особенно для бойцов», — произносит Клячкин, садясь рядом с Николаевым. — «Хорошо бы табаку не было месяца три, и все бросили бы курить, и государству, и курящим была бы большая экономия», — говорит Николаев. — «Николаев, ты брось мои деньги учитывать, — обижено произнёс Клячкин и продолжил: — Да и всё равно, у корейцев зелёный покупать будут». — «Махорка завтра должна быть в лагере, специально послал начхоза в город,— несколько морща нос, начал говорить комчасти. — Я вас пригласил предупредить, что по переправочному делу с частью Борисова будет соревнование, надо подтянуться командирам, а затем потренироваться с бойцами. Надеюсь, наши сапёры-приморцы окажутся передовыми. Ну, и, пользуясь случаем, что здесь все комвзводов, предупреждаю, на земляных работах у нас не должно быть невыполняющих норм. Необходимо культурно заполнять все перерывы, и больше веселья: Гармонь, патефон, да и оркестр будет иногда играть во время работы. Надо, чтоб красноармеец чувствовал о себе заботу. Вот, всё. У вас есть ко мне какие-то вопросы?» — «Товарищ командир, как бы поехать на зимние квартиры?» — «А тебе зачем, Пароходов? Жены у тебя нет». — «Вот потому и прошусь», — смеясь и краснея через плохо загораемое лицо, произнёс Пароходов. — «Начштаба составляет списки очерёдности, но в первую очередь поедут женатые, ну а теперь все по своим местам». —

На обратном пути командиры разбрелись по кустам собирать цветы, и, подходя к палаткам, каждый нёс яркий разноцветный букет собранных цветов.

ЧАСТЬ 8

Каждое утро Кузяев к подъёму был уже в роте и наводил порядок. Он не любил, когда на подъёме кто-либо опаздывал. Поэтому, воздействуя на командиров отделений, которые поднимались «по повестке» — сигналу, даваемому за десять минут до подъёма, —  добился, что все как один через минуту бывали в строю. Сегодня Кузяев в трусиках, сапогах и майке, с заспанными глазами, потирая голые ноги, сделав несколько упражнений «ГТО» первой ступени, осмотрелся кругом. Он посмотрел на спящий крепким сном лагерь. Только одиноко мерно шагали по передней линейке дневальные, да от палаток начсостава шагал дежурный командир. От реки густым облаком поднимался туман, заволакивая и скрывая от глаз отрываемый вторую шестидневку котлован для расширения реки. Солнце, спрятавшись за сопками, украдкой бросало отблески своих тёплых, ярких, наполняющих тело упругостью лучей. Сон остался вместе с тёплой постелью. Кузяев, услышав «повестку», наполняющую воздух сигналами, побежал к роте. В каждой палатке, стараясь не будить своих бойцов, командиры отделения торопливо надевали сапоги. Старшина, проверив во всех палатках и убедившись, что командиры отделений встали, довольный, вышел на переднюю линейку. В лагере, который был виден как на экране, зашевелились вставшие командиры, но все движения были медленными, бесшумными. Только дежурный по части старшина Шведков, в новом костюме, довольный наступлением дня, хозяйским оком осматривая всё, подходил к Кузяеву. — «Ну как, Яшка, выспался?» — «Я ничего, а как у тебя? Не спали часовые?» — как всегда улыбаясь, быстро заговорил, щуря свои и так маленькие, острые, чёрные, как чёрная смородина, глаза, Кузяев. — «Как же, если бы захотели, так я не дал бы. Всю ночь ходил да проверял, как несут службу», — весело, тоже улыбаясь, отвечал дежурный, посматривая на дневальных.

Сигналист гордо поднял трубу в высокое синее, безоблачное небо, затрубил подъём и сейчас же подхватили полным голосом дневальные, командиры отделения и встающие бойцы: «Подъе-е-ем! Подъе м! Подъем» Один за другим как из пулемета вылетали и застывали на линейке красноармейцы. Строй становился длинным. И через минуту, окинув беглым взглядом, Кузяев забегает на правый фланг.  «Направо, ровняйсь!» — Строй застыл, только головы повернулись, как бы стараясь рассмотреть, что же делает старшина. — «Смирно-о-о!» — Все головы, как одна, смотрят вперёд. — «Разрешите встать в строй?»— «Почему опоздал, товарищ Трусов?» — «Да я, товарищ старшина, не слыхал сигнала». — «Ах, вам было не слышно? Заложило уши? А вчера не нашли сапоги? Так-так. Получите наряд за опоздание в строй». — «Есть получить наряд». — «Становитесь на левый фланг. На-пра-во-о-о! За мной! Бегом марш!» — Длинной лентой вытянулась рота, направляясь к реке.

Физкульт-урок. В полевом спортивном городке нет ни одного снаряда, где не занимались бы. На турнике, стараясь чисто сделать «склёпку», чётко подходят командиры под руководством Белуха. Через забор в три метра один за другим за командиром Звонарёвым перемахивают красноармейцы и дальше, вытянувшись «змейкой» проходят все остальные препятствия. На лестнице стройное тело бойца, вздрагивая, перебирается все выше и выше. Несколько поодаль, стараясь перепрыгнуть через «кобылу», третий раз разбегается Ястребов, но каждый раз, добегая, останавливается. Тридцать минут вся часть в трусиках и майках, разминая своё тело, набирает бодрости на целый день. Николаев втягивается и даже начинает увлекаться физическими упражнениями.

После завтрака Николаев идёт с бойцами от техроты на земляные работы. На две пары носилок три бойца: один насыпает, а двое относят. Носить землю приходится тридцать метров. Рядом вторая рота землю отвозит на тачках, а дальше все остальные тоже носят на носилках. Норма три кубометра на каждого работающего. Обращается к командиру отделения Трубину коренастый, на крепких, несколько кривых ногах красноармеец, берущий носилки: — «Товарищ командир, а почему землю вначале выбрасывали из котлована, затем отбрасывали от края котлована, а теперь эту же землю, третий раз перебрасывая, относим на носилках?» — «Иначе нельзя было», — неуверенным тоном, соглашаясь с бойцом, отвечает Трубин. — «Как нельзя? По-моему, можно было сразу из котлована относить землю», — не унимался высокий с татуировкой на широкой груди Жемчужников. — «Это, наверное, потому, что ждут экскаватор», — смеясь, вставил друг Жемчужникова, тракторист Нефёдкин. — «Ну, норму мы, конечно, дадим, да только, по-моему, много лишней работы», — унося носилки, рассуждал Жемчужников, проводя рукой по голове, как по рыжему ёжику.

Почти бегом носили землю. Тело от напряжения и от горячих солнечных лучей покрывалось крупными каплями пота, но гора наносимой земли поднималась медленно, но всё же поднималась выше, превращаясь в большой земляной вал. Многие бойцы сняли сапоги и фуражки, оставаясь в одних трусиках. Загорелые потные тела искрились и блестели на солнце. Командиры отделений едва успевали учитывать относимые носилки. Беспрерывно играющий оркестр подбадривал работающих. Некоторые бойцы с носилками подпрыгивали, подплясывали в такт музыке, сверкая белыми рядами зубов. Серые, голубые, карие, зеленоватые и чёрные глаза весело и открыто смотрели по сторонам. Кажется, что они пришли и играют, а не выполняют обязательную, тяжёлую физическую работу. В перерыв звонкие песни и даже танцы под духовой оркестр. Солнце, забираясь выше, улыбалось весёлым сапёрам, усмиряющим реку, которая становилась всё мельче и мельче, и местами можно было уже её перейти вброд.

«Сегодня первые 5 лесовозов привезут часть ряжа»,— сообщил командир отделения Трубин. — «Не может быть! Пушка!

«Пушка! Пушка!» — передразнил Жемчужникова командир отделения. — «Уже сообщили по телефону! Скоро будут здесь». — «Даёшь ряжи! Нажмём, братва, на землю!» — весело, на удивление всем, закричал Трусов. Облетевшая новость о едущих брёвнах подняла настроение. Скоро раздалось радостное «Едут! Едут!» — Невольно работа остановилась, все смотрят на подходящие лесовозы, которые подошли к валу и остановились.— «Ура-а-а! В честь начала подвозки материала моста!» — закричал политрук учебной роты, махая руками. — «Ура-а-а!» — нестройно, но весело покатилось вниз по реке.

Два часа дня — конец работы.  «Вымыть лопаты, и можно купаться», — раздаётся общая команда. Все купаются в тёплой воде Суйфуна. Освежившись, часть бойцов строём направляется к палаткам. Остальные кончают купание.

ЧАСТЬ 9

Каждый день отдыха (в шестидневке это шестой день) в лагере физкультурный праздник. Отдыхающие бойцы с духовым оркестром готовятся ехать на лодках. Оркестр играет бравый марш. Комиссар в трусиках с головой, повязанной полотенцем, стоя на передней лодке, обращается к проходившему мимо Галкину, красноармейцу, работнику клуба, с фотоаппаратом в руках: «Товарищ Галкин, не упустите момент отплытия!» — «Нет, товарищ комиссар, жду момента, когда лодки все будут на воде», — говорит Галкин.— «Затем не забудьте сделать ряд снимков на отдыхе», — говорит комиссар. Николаев, Звонарёв и Клячкин, как и все, тоже в трусах идут к последней лодке, которая уже на воде.— «Я буду лежать, и купаться, и снова лежать», — садясь на корму, говорит Николаев. — «Ну а я буду купаться, и лежать, и снова купаться», — улыбаясь ответил Клячкин». — «Слушай, Звонарёв, скажи, почему это Чудаков и Сахаров стараются больше, чем надо?» — спрашивает Клячкин. — «Я думаю, у обоих характер такой неспокойный. Между прочим, только двое они из всех командиров получают двойной обед, едят за двоих, а значит, и стараются работать за двоих», — улыбаясь отвечал Звонарёв, посматривая на Сахарова и Чудакова. — «Приготовится к отплытию!!» — Галкин старательно наводит аппарат, все стараются смотреть в него и, как только вёсла подняли кверху, фотограф, довольный, вынимает кассету первого снимка. — «Вёсла на воду!!» — раздаётся продолжение команды. На каждой лодке стоит старший, командует гребцами. Одна за другой выплывают: лодки. На второй лодке Пароходов старательно играет на баяне: «О, эти чёрные глаза…» Лодки идут вдоль правого берега вверх по течению реки. Из-за звуков, несущихся от лодки с оркестром, не слышно команды старших, а видно, как открывается рот, точно галчонок просит пить, и в такт машут рукой. Звуки оркестра стелются по реке и тают далеко внизу за поворотом. Оголённые тела все перемешались, и не отличишь бойца от командира, если не знаешь их в лицо. Мерно качаясь, скользят лодки по зеркальной поверхности к уже видному впереди отлогому берегу, покрытому песочной мукой — пляжу войсковой части. Клячкин, свертывая папироску, мурлыкал под нос появившуюся новую песню:

Здравствуй, моя Мурка,

Мурка-а дорогая-а-а,

Здравствуй и проща-а-ай!

В это время Пароходов, имея хороший тенор, аккомпанируя на баяне, с увлечением пел:

О эти чё-о-орные глаза-а

Они меня плени-и-и-ли.

«Обратите внимание, — наклоняясь к уху Звонарёва, говорил Николаев,— как зло на Пароходова смотрит Сахаров».

О эти чё-о-орне глаза-а

Кто-о вас полю-ю-юбит.

«Да, будешь смотреть зло, когда Пароходов почти отбил жену», — отозвался Звонарёв, продолжая наблюдать за живым лицом Клячкина, который, закатывая глаза, распевал себе:

Ты нашхари-ила

Всю нашу-у малину

И за это финку плуча-а-ай!

«Запоем, товарищи, повеселее песню!» — крикнул командир отделения ко всем лодкам. Не дожидаясь ответа, Жемчужников затянул:

Вдоль да по речке,

Вдоль да по Казанке

Сизый селезень плывет

Подхватили сразу на двух лодках. Клячкин вскочил на сидение и с серьёзным видом дирижировал:

Сергей поп, Сергей поп,

Сергей дьякон и дьячок,

Пономарь Сергеевич и

Звонарь Сергеевич

Вся деревня Сергеевна и

Матрёна Сергеевна

Разго-ова-ари-ивайте-е.

Пароходов, охваченный общей веселостью, музыкой своего баяна слился с хором. Многие пели. Особенно старалась лодка, где сидел Николаев. Все пели, притоптывая ногами в такт шуточному припеву:

Шуба рвана без кармана,

Без подмёток сапоги.

Сорок восемь! Вёрст прошли!

Даешь еще?

Как бы соревнуясь с нами, музыканты затянули:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…

Барабанщик оркестра вскочил и, строя дикие гримасы, нараспев продекламировал: «Тятя, тятя. Наши сети притащили мертвеца».— Хохот разразился в лодках, и, радуясь заминке в их пении, подмигивая глазами, Клячкин усиленно махал рукой и громко пел:

Лиза, Лиза, Лизавета,

Я люблю тебя за это,

Что ты тётка Лизавета.

Лодки, наполненные песнями и смехом, подходили к манящему золотистому берегу. Несколько дальше от пляжа была приготовлена площадка для бега, прыжков, бросания гранаты. Сегодня массовый кросс на 1000 метров.

Николаев, Звонарёв и Клячкин остались на пляже.— «Я думаю полежать на песочке. Ай-ай-ай, какой горячий» — обжигался и подпрыгивал Клячкин. — «А ты руками несколько разгреби и ложись, вот так, как я», — Николаев снял верхний слой и лёг в песок. — «Быть на днях дождю. Уж очень парит», — произнёс, покрывая голову полотенцем, Звонарев. — «Да, неплохо было бы немного и смочить»,— отозвался кто-то из соседей. С берега доносился гул голосов, среди которых выделялись голоса Сахарова и Чудакова. — «Послушай, Звонарёв, расскажи, за что исключен из партии Сахаров?» — «Сахаров чрезвычайно странный человек, его исключили за политическую малограмотность и за дискредитацию партии». — «В чём же она выразилась?» — «Ну, вот пример, был он в прошлом году с ротой в командировке. Как-то бойцы у него отпросились сходить в колхоз за арбузами. Он отпустил и попросил купить себе. Когда красноармейцы, возвратившись, принесли арбузы, комроты отобрал все и с политруком съели. Или вот ещё там же приказал повару из подболточной муки для красноармейского котла печь булочки, и снова с политруком вдвоем съели». — «Ну а как же политрук на это смотрел?» — «Отговорился, что не знал, ну и отделался выговором. Или такой факт, глушили рыбу для питания бойцов, а Сахаров выбрал всю крупную рыбу и увёз жене. Как командир он очень хорош, но вот такие пороки довели его до исключения. На чистке его крыли больше всех». — «Ну, я, хотя и беспартийный, и то бы поднял руку за исключение за такие безобразия, — возмущённо заговорил Николаев. — Партия требует от каждого члена примерности, личного показа, а здесь, в особенности в армии, подрыв авторитета командира. Ну, как же он после чистки себя чувствовал?» — «А как с гуся вода. И к тому же любовь была без радости, разлука стала без печали».

С площадки раздавалось «Ура-а!» — оркестр играл туш. Клячкин встал и внимательно наблюдал за ходом праздника. Всё тело его, покрытое вазелином, чтоб быстрее загореть, лоснилось и блестело, сверху держались круглые капельки пота. «Кажется, Белух и сегодня по всем видам возьмёт первенство. На тысяче метров пришёл первый».— «Немудрено, он старый физкультурник. Да и вообще он лучший командир», — говорил, посматривая на противоположный скалистый берег, Звонарёв. — «Да, и любимец командира», — обиженным тоном заметил Клячкин, шагая по колено в реке. — «Ну, полезли в воду». И все барахтались на песчаном дне. Вода была точно специально подогрета, на берег не хотелось выходить. Звонарёв, махая руками точно вёслами, плыл к скалистому, отвесному, покрытому редким мелким кустарником берегу. Большой камень скалы навис над водой, и казалось, что он, кем-то столкнутый с вершины сопки, раскатился и, не доходя до воды, остановился, выбирая место для падения, но вода место не уступила, и камень продолжал висеть.

Сопка уходила высоко в синее небо, как бы стараясь дотянуться до яркого солнца. «Поплыли к вышке!» — обратился Николаев к собравшимся около скалы товарищам.— «Поплыли», — фыркая и брызгаясь водой, сказал Звонарёв. — «А я останусь, мне такое расстояние не проплыть», — размышлял Клячкин, стоя на берегу, и снова старательно натирал вазелином своё костлявое, с малым загаром тело. Две чёрные головы, выделяясь на серебряной воде, приближались к пятиметровой, только что выстроенной вышке для прыжков в воду, около которой толпились с нетерпением жаждущие прыжков сдающие нормы на значок ГТО второй ступени. — «Ну, ты уже здесь, Белух?» — вылезая на берег, обратился Николаев к герою сегодняшнего дня. — «А как же ты думал? Кто же покажет стиль «ласточка?» — как обычно, уверенно и гордо ответил Белух. Чёрный берет на голове оттенял его серые большие глаза. Он быстро взобрался на вышку, установленную на пароме из трёх лодок, посмотрел вниз и громко произнес: «Обратите внимание на стиль прыжка! Сдам его на отлично». Все подняли головы и с любопытством, внимательно смотрели, жмурясь от сильного солнца, на стройную фигуру Белуха. Последний, выдержав минуту, присел, напружинив ноги, быстро оттолкнулся, вытянул в одну стройную линию руки, туловище и ноги, и «ласточкой» долетел до воды. Брызги, поднявшиеся с поверхности реки, скрыли на несколько секунд командира и стоящих рядом с ним. Все с восхищением хлопали в ладоши и наперебой записывались на сдачу нормы. Сразу по двое забирались на площадку вышки и один за другим прыгали «солдатиком», т.е. стойка смирно и прыжок ногами вниз. Некоторые боязливо пятились назад, почесывая затылок, но язвительные насмешки товарищей снизу подталкивали нерешительных. И неуверенный прыжок давал себя знать на воде ворохом брызг. Вынырнувший боец имел весёлый вид и в свою очередь смеялся над боязливостью забравшихся наверх друзей. Белух подбадривал всех, записывая результаты прыжка.

Через час Николаев после чрезвычайно интересного зрелища, подходя к палатке, рассуждал со Звонарёвым: «Смотри, какое значение имеет сколоченость! Вот сегодня, отдыхая, все сдают те или иные нормы «ГТО», спешат быть значкистами — бег, турник, бросание гранаты и, наконец, прыжки в воду. Ведь за час сдало пятьдесят человек и только один слез обратно». — «Весь секрет, ты прав, Николаев, в умелой организации дня отдыха. Немало сил потратили Белух и начклуба Крошкин, составляя интересную программу, иначе при казённом, формальном отношении ничего не вышло бы». — «Ну, посмотрим ещё, как пройдёт соревнование с частью Борисова», — заходя к себе в палатку, обратился Николаев к Пароходову, который только что кончил инструктаж командиров отделения. — «Да, думаю, первенство останется за нами», — ответил Пароходов, заканчивая чистку сапог, аккуратно складывая щётку и сапожную мазь в специально сделанный ящик. — Ну, надо обедать и быстренько вести своих красноармейцев к лодкам». — «Смотри, не посрами приморцев!» — входя в палатку, произнес, как обычно, громким голосом завбиб, сам разносивший газеты.— «А ты, Викторов, опять за полмесяца газеты принёс и думаешь, нам интересно их читать? — набросился на него, рассердившись, краснея, Пароходов. — Вот ты-то, и срамишь нас, так, как, если бы не радио, то мы не знали бы, что творится за чертой лагеря!» — «За доставку газет надо винить почту, а не нас», — ответил завбиб. — «Так и знал — объективные причины виноваты», — язвительно произнёс Пароходов, выходя за завбибом. — «Ты, наверное, черемши объелся», — обиделся завбиб. — «Я всегда такой, а черемши действительно много съел», — уже заулыбавшись, ответил нормальным тоном Пароходов. Николаев и Звонарёв переоделись и пошли в столовую, где все торопились.

Берег Суйфуна,— палаточный лагерь в\ч,

зимние квартиры в\ч— поселок Магдагачи.

1933 (?) г.