В нашей семье никогда не читали ни сам-, ни тамиздата. Не скажу, что этому препятствовали какие-либо принципиальные соображения. Просто основной круг наших друзей этим не увлекался, хотя, конечно, некоторые из них самиздат почитывали. Тем не менее, всё, что надо и можно было прочесть, нами читалось. Даже выработалась некая система. Мы знали, что есть люди, похвалы которых говорят о том, что этого-то как раз читать и не следует. Существовали и обратные закономерности. Как и большинство интеллигенции нашего времени, мы умели “читать между строк”. Так, известной в своё время, очень неплохой повестью “Мой брат играет на кларнете” я заинтересовался после резкой критической статьи о ней в “Литературной газете”. Кстати, первый отрывок из “Мастера и Маргариты” Булгакова был опубликован тоже в “Литературной газете”. В примечании к отрывку говорилось, что роман начнёт публиковаться в декабрьском номере журнала “Москва”. В декабре того года (кажется, это был 1966 год) я, после защиты докторской диссертации, был послан в длительную командировку по разным городам страны. Об этой командировке я хочу рассказать в другой раз. Моя поездка начиналась с Баку. ИЛ-18 улетал поздно вечером. И вот, ещё в старом Пулковском аэропорту, на прилавке киоска я увидел соответствующий номер “Москвы” и купил его. Всю дорогу до Баку (а это 4,5 часа полёта) я читал Булгакова. Потом мы дома достали и первый номер “Москвы” за следующий год. Так эти два номера, вместе с предисловием Константина Симонова, и хранятся у нас до сих пор. Не будь отрывка в “Литературке”, я бы ничего не купил, и роман дошёл бы до нашей семьи намного позже. Вот так мы и следили за литературой. Впоследствии выяснилось, что из достойного мы прочитали практически всё, что было можно.

Мы выписывали довольно много журналов. Конечно, это был “Новый мир”. Кроме того, ещё “Юность”, “Аврору” и частенько многое другое. Дома я всегда вывешивал листок бумаги, на котором отмечал поступление периодики: без этого “учёта” уследить за всем было очень непросто. В последние брежневские годы стали возникать серьёзные трудности с подпиской. Все исхитрялись,  как  могли. Я  подписывал  “Новый мир”  даже  в  Минске, через моего друга Эдика. И вот наступили другие времена. Подписка стала доступной, и печаталось всё, не опубликованное замногие годы. Мы дома читали запоем. Я помню, что был год, когда мы одновременно выписывали “Новый мир”, “Неву”, “Звезду”, “Знамя”, “Иностранную литературу”, “Дружбу народов” и “Октябрь”. Как говорится, только успевай читать. Вот в этот-то период я и наткнулся на “Пушкинский дом” Битова.

Обсуждения в газетах, анонсы и всяческие разговоры, естественно, готовили нас к тем материалам, которые вот-вот должны были выйти в свет. Ждали мы и Битова. Повесть меня “зацепила”. Мы храним некоторую часть старых журналов (всё сохранить невозможно) на даче. За эти годы я несколько раз перечитал эту вещь. Можно не сомневаться, что первое впечатление изменилось. Однако некий общий дух, в который я погрузился при первом чтении, всё же остался. Здраво рассуждая, в фабуле повести можно выделить сюжетную линию дуэли, истории деда, взаимоотношений героя с отцом, его любовных треволнений. Что же из всего этого делает повесть столь притягательной? Оговорюсь, что эта притягательность, скорее всего, действует только на меня. Она основана на чём-то близком и знакомом, что чувствуется, когда читаешь эту вещь. История деда и дяди Диккенса интересна и привлекательна, но и только. Ничего особенно близкого мне я в них не нашёл. Взаимоотношения героя с отцом совсем не похожи на те, что были в моей семье. Тип взаимоотношений Лёвы и Митишатьева, эдакое сочетание “друг-враг”, в моей жизни не встречался. Взаимоотношения эти, как и само выражение “друг-враг”, описаны у Фейхтвангера, например, в “Иудейской войне” и в “Сыновьях”. Так что и в этом плане никаких открытий или неожиданных внутренних аналогий для меня здесь у Битова нет. Безусловно, любовный треугольник повести в чём-то мне близок. Неудачная любовь была в университете и у меня. Однако всё остальное в любовном сюжете не соответствует моему жизненному опыту. Кстати сказать, к описанию переживаний неудачной юношеской любви автор возвращается и в других своих произведениях. Тем не менее, дух университета того времени (в повести затронут период на пару лет позже того, когда я поступил в университет) схвачен автором очень хорошо. Именно это — неповторимое ощущение духа того времени, хорошо знакомое лично мне по годам учёбы в университете, и делает для меня таким милым и приятным это произведение. Читая его, сразу же вспоминаешь студенческие годы, вспоминаешь привычки, тех людей, с которыми сталкивался, и многое другое. В общем, “Пушкинский дом” — это как бы пусковой механизм (как выражаются “технари”) для воспоминаний.

Физический факультет, на котором я учился, помещался тогда во дворе, через дорогу от главного корпуса. В этом же здании располагался и научно-исследовательский физический институт (НИФИ). Здание это существует и поныне. Мне иногда приходится бывать там, так как в одном из помещений этого корпуса располагается группа, следящая за оплатой счетов за электронную почту и Интернет. Здание с тех пор, как мы в нём учились, изрядно обветшало. Судя по всему, настоящего хозяина у него нет, и “пробивать” ремонт некому. В наше время учебных помещений, как теперь я вижу с позиций, имеющего большой опыт работы в вузе, катастрофически не хватало. Знаменитые учебные практикумы — первая и вторая физические лаборатории — размещались на Среднем проспекте, в здании бывших бестужевских курсов. В те годы там был расположен химический факультет. В этом же здании нам читали лекции по химии и проводили занятия в химической лаборатории. Там же находился и практикум по радиотехнике. На факультете, начиная с третьего курса, мы занимались во вторую смену. На старших курсах часть вечерних занятий стала проводиться в главном здании, а затем — на набережной Макарова, в здании, куда со временем перебрался физический факультет. Сейчас там размещаются психологи и социологи. В этом же здании моя жена защищала в 1992 году докторскую диссертацию.

Я пишу об этом, чтобы объяснить, как много мы блуждали по разным местам Васильевского острова. Бывали у нас занятия и в НИХИ, ныне это т. н. Менделеевский центр, военная кафедра размещалась на истфаке, занятия физкультурой проходили на Крестовском острове, на стадионе “Динамо”. Впоследствии, когда я на старших курсах посещал факультатив по физкультуре, мы занимались в самом центре города, в помещении манежа. По набережной Васильевского острова от нас к химфаку тогда ходили трамваи. Ходили они и по Невскому. И тут и там трамвайное движение снималось в бытность мою студентом.

Нетрудно сообразить, что Зоопарк расположен достаточно близко к университету. Поэтому среди части из нас считалось модным ходить с девушками после (а иногда и вместо) занятий в Зоопарк. На младших курсах я побывал там не один раз. Именно там, по дороге в Зоопарк, происходит много событий в произведении Битова. Во всяком случае, эти места в его повестях узнаваемы. На Мытнинской набережной размещалась знаменитая с 1920-х годов “Мытня”: одно из главных общежитий университета. Во время войны часть общежития была разбомблена, и мы не раз ходили туда на воскресники по разборке мусора. Позже, после основательного ремонта, в это общежитие стали селить иностранных студентов. Сделать общежитие только для иностранцев почему-то не решались и в каждую комнату подселяли российских студентов. Один мой приятель в конце обучения жил там и особого удовольствия от этого не испытывал. Иностранцы тогда были иные, чем сейчас: болгары, венгры. Отношения у нас с ними были хорошие. У меня были два приятеля болгарина. У венгров, как известно, в языке много падежей, и, кроме того, матерятся они не хуже русских. При богатейших ресурсах их грамматики (это даёт множество выразительных возможностей, отсутствующих даже в русском языке) наши венгры быстрее всех осваивали “тонкости” русского языка и пользовались ими с виртуозностью, вызывавшей восхищение и зависть знатоков. Ну, а знатоков подобного лексикона всегда хватало.

Там, где от Мытнинской набережной небольшой мостик ведёт к Петропавловской крепости, снаружи, у входа на пляж, располагалась в те годы лодочная станция. Теперь трудно, но тогда можно было на прокатной лодке выплывать на самую середину Большой Невы, пересекать её, входить в Фонтанку и так далее. Вопрос был только в физических силах гребцов и наличии достаточного времени. Мы с моим другом Сашей, учившимся в ЛЭТИ, частенько катались на лодке именно в этом месте. Со школьных лет мы с ним твёрдо усвоили, что в таких местах, как Нева, то есть в местах с очень сильным течением, надо вначале всегда грести вверх, против течения, чтобы не возникло трудностей с возвращением. Частенько, обычно весной, мы, студенты, ходили после занятий на эту лодочную станцию. В этих походах я всегда был заводилой. Вообще же, мозоли на ладонях от гребли считались даже почётными. Помню, как-то раз мы пошли, человек пять или шесть, на эту станцию. Перед нами, пытаясь сесть в лодку, свалился в воду пьяный. Потом он снял брюки, чтобы их выжать, а затем никак не мог их надеть, несмотря на помощь своих попутчиков. Наши девочки стыдливо отворачивались. По Неве днём большого движения не было. Мы знали названия всех речных трамвайчиков “Клара Цеткин”, “Урицкий” и т. д.) и буксиров. Буксиры часто заходили к нам на Мойку, где мы с Сашей жили. Чтобы пройти под низкими мостами рек и каналов, их дымовые трубы опускали назад. Самый маленький из них носил гордое имя “Камилл Демулен”. Помню совершенно изумительную историю, своего рода групповое помрачение ума. Как-то мы с Сашей (не знаю, помнит ли он эту историю) отправились в весенний день после занятий покататься на лодке. Взяли её, как обычно, у Петропавловского пляжа и не спеша плыли вверх по реке. Нас перегнал буксирчик. Я уже говорил, что названия их мы хорошо знали. Поэтому и взглянули на надпись на борту без особого любопытства. И вдруг мы оба с изумлением обнаружили, что катер называется “Онанизм”! Мы открыли рты, и в это время катер перегнал нас. Не сговариваясь, мы налегли на вёсла и не без труда догнали катер. На борту значилось гордое название “Социализм”. Никакого вразумительного объяснения для этой истории я предложить не могу. Однако она была.

В те времена, когда мы учились во вторую смену, зимой я частенько ходил в университет по льду, переходя Неву у Медного всадника. Сейчас такое представить невозможно, так же, как и то, что в школьные годы мы бегали лыжные кроссы по льду — кольцо от Дворцового моста до моста Лейтенанта Шмидта и обратно вдоль другого берега, что в сумме составляло около трёх километров. Это было расстояние, которое надо было пробежать за определённое время, чтобы выполнить норматив на значок ГТО. После занятий, вечером, из университета домой мы всегда ходили пешком. Две наши однокурсницы жили на Староневском, где-то в доме 118 и далее. Мы с моим приятелем Толей Жиличем частенько провожали их до ворот, а затем возвращались восвояси. Жилич тогда жил на Пушкинской улице, в доме № 20.

Конечно, тогдашняя студенческая жизнь заметно отличалась от нынешней. Все мы были беднее, жили в плохих квартирах, точнее, в коммуналках. Занимались, пожалуй, всё же серьёзнее, чем сейчас. У нас на курсе было много демобилизованных из армии. У них, естественно, были свои, более взрослые, интересы, но каких-либо противостояний с ними у нас никогда не было. Внеучебных интересов было достаточно много. Многие из нас бегали в филармонию. Билеты, даже входные, на хорошие концерты достать было непросто. Поэтому частенько устраивали “прорывы”. Собиралась энергичная группа молодёжи, сваливала барьер, и все мчались в зал. Знаменитые прорывы часто долго вспоминали по датам их свершения. Рассаживались прорвавшиеся частенько прямо на полу, за ложами. Администрация на всё это смотрела сквозь пальцы. В ответственных же случаях все входы окружались милицией. Очень хорошо помню, как во время одного из прорывов с нами проскочил наш профессор Виктор Николаевич Цветков. Вообще же, постоянных посетителей концертов все знали в лицо. Из нашей профессуры на концертах постоянно бывал членкор АН СССР Евгений Фёдорович Гросс. Естественно, бывали и особо торжественные, так сказать, “табельные” концерты. Их посещать считалось очень престижным. В эти дни в зале можно было увидеть модных портных и прочую подобную публику. Студенты консерватории пропускались на концерты свободно. Поэтому некоторые смельчаки брали палку или веник, прикладывали перпендикулярно к ним тарелку и оборачивали всё это чёрной тряпкой. Такое сооружение отдалённо напоминало духовой инструмент в футляре. Я так никогда не пробовал делать, но знаю, что у некоторых смельчаков эти трюки иногда проходили.

В годы моего студенчества открылся и Малый зал филармонии. Туда постепенно перешли основные концерты художественного чтения. Прекрасных чтецов в то время было много. Мне удалось успеть послушать Яхонтова. Позже наши думы занимали Журавлёв и Кочарян. Мамина приятельница Наталья Сергеевна была распространителем театральных билетов. Поэтому наша семья всегда была обеспечена билетами на театральные гастроли в Доме культуры промкооперации. Позже его назвали Дворцом культуры им. Ленсовета. Я пишу об этом потому, что и в студенческие, и в последующие годы посещал почти всё стоящее. В частности, бывал я тогда на всех гастролях иностранных театров, а также и наших, в первую очередь, МХАТа. МХАТ, следуя ещё дореволюционной традиции, описанной в воспоминаниях Станиславского, приезжал к нам в те годы каждую весну. И публика на всех гастролях была постоянная. Прекрасно помню нашего профессора, впоследствии членкора АН СССР, Михаила Владимировича Волькенштейна. С трубкой в зубах, в неизменном кожаном пальто, он был заметен уже в гардеробе на любом стоящем спектакле. Бывали на этих гастролях и некоторые другие наши преподаватели. Они различали в толпе и нас, тех студентов, которые постоянно посещали театральные, как ныне выражаются, “тусовки”. На самом деле, это не было тусовкой в том смысле, как это понимают сейчас. Просто был постоянный круг искренних любителей и только. Ныне средняя интеллигенция и по финансовым, и по организационным причинам выпала из состава “премьерной публики”. Да и сами премьеры, презентации и прочее резко изменились и, по существу, от настоящей любви к искусству и интереса к нему, многие посетители этих тусовок просто отошли. На нынешних художественных выставках это, всё же, не так. Может быть, поэтому на них до сих пор встречаются знакомые — преподаватели вузов и т. д.

Я пишу о художественных выставках и музеях с особым чувством. Я всегда их любил, и мы с женой, а когда-то и с родителями, обычно старались ничего достойного не пропускать. В последние годы, однако, мой интерес ослаб, я плохо воспринимал изобразительное искусство и поэтому стал избегать посещений музеев. Ходил обычно, только чтобы сопровождать жену. Я и сам удивлялся этой потере интереса к изобразительному искусству. Лишь пару лет назад до меня дошло, что причиной тому стало ухудшение зрения. Операцию на один глаз мне сделали не вполне удачно, и “новое дыхание” у меня не открылось. Лишь год тому назад, после операции на втором глазу, всё опять стало нормальным, и интерес к изобразительному искусству восстановился. Теперь это для меня пока ещё непривычно.

В детстве я всерьёз занимался немецким языком, До войны немецкий был, по существу, основным, изучавшимся в нашей стране, иностранным языком. В годы войны в школе я начал изучать английский. Когда мы вернулись в Ленинград, я, чтобы учиться вместе с моим другом Сашей, снова пошел в немецкоязычную школу, где мы с Сашей на уроках языка фактически пробездельничали все 4 года. Естественно, что выбор школы, где мы учились, на самом деле определялся родителями. В восьмом классе мама решила, что забывать английский негоже, и я стал заниматься английским языком в частном порядке, с доцентом Герценовского института Верой Николаевной Саакьянц. Фактически все мои языковые знания заложены ею, Я занимался с ней два раза в неделю в течение двух лет. В девятом классе я стал дважды в неделю ходить ещё и на занятия лёгкой атлетикой в Институт имени Лесгафта. Пытался я заниматься и баскетболом — наш класс, да и вся школа в целом, были баскетбольными. Короче, если 8-й класс я закончил с похвальной грамотой, то есть со всеми пятёрками, то в девятом я начал сдавать позиции. По этой причине уже сам, в начале десятого класса, я отказался от всех внешкольных занятий для того, чтобы сосредоточиться на учебе. К окончанию занятий языком меня подталкивала и Вера Николаевна, заявившая, что я уже освоил всё, что она может мне дать, и дальше нужна уже другая учёба, с другими методиками. Это было в середине зимы в девятом классе. До конца учебного года мы с ней дотянули: учили пословицы и поговорки. В этот период Вера Николаевна знакомила меня с некоторыми английскими идиомами. В итоге, расставание с ней в 10-м классе было хотя и грустным, но вполне естественным.

Учёба в последний школьный год не требовала от меня таких усилий, как можно было бы предположить. Поэтому уже в самом начале последнего школьного года у меня неожиданно возникло достаточно много свободного времени. В этот период в Ленинград вернулась моя пензенская подруга Ларочка, появились и новые компании. Тем не менее, гости очень много времени у меня не отнимали. Мама моя посоветовала мне ходить в лекторий Эрмитажа, на цикл лекций по истории западноевропейского искусства. Так я и сделал. Раз в неделю, кажется, по четвергам, с 7-ми часов вечера в Эрмитажном театре читались лекции. Абонемента я купить не успел, но билеты на свободные места можно было приобрести всегда. Начал я посещать эти лекции с моим школьным другом Толей Орловым. Нерегулярно похаживал кто-то ещё. Но даже Толя долго не выдержал, хотя почти полгода мы отходили вместе. Появились даже новые (относительно взрослые) знакомые по лекторию. Вообще же школьной и институтской молодёжи на этих лекциях бывало мало. Сами лекции читались основательно. Использовался проекционный фонарь для демонстрации снимков и репродукций. Тогда это было в новинку. В общем, всё это было очень интересно. Зал Эрмитажного театра до его ремонта был, всё же, в неплохом состоянии. Единственной бедой его было огромное количество блох в бархатных сидениях.

Много ли дало бы мне регулярное посещение только этих лекций, которые я тщательно конспектировал, не знаю. Однако сравнительно скоро было объявлено об открытии ещё одного абонемента, согласованного с первым. По воскресеньям начали проводиться регулярные экскурсии, связанные с циклом лекций. Этот абонемент я купил и ходил на экскурсии всю зиму. Иногда это всё же были выходные дни, со мной ходила целая компания, но чаще всего я ходил один. И лекции, и экскурсии я посещал примерно до апреля. Затем подготовка к выпускным экзаменам заставила меня походы прекратить. Так я и доучился только до французского искусства начала XIX века. Больше мне систематического образования в этой области получить не удалось. В сочетании с материалами лекций, экскурсии по залам дали мне очень много. Кстати, нас не только водили по залам и систематически объясняли увиденное. Нас учили ориентироваться в помещениях Эрмитажа, объясняли терминологию, знакомили с простейшими приёмами художественной техники разных школ, объясняли принципы расположения фигур и других объектов на поле картины. Как известно, ряд технических сторон изобразительного искусства может быть разумно описан в рамках некоторых математических представлений. Именно тогда во мне пробудился интерес к аспектам связи математических описаний и выразительности художественного произведения. В это же время у меня появились любимые картины, были уже свои излюбленные маршруты осмотра музея и тому подобное.

В университете многие мои однокурсники были приезжими, да и не все местные мои друзья раньше всерьёз посещали ленинградские музеи. Тем не менее, тяга к культуре была большой. Поэтому на первых двух курсах мы частенько компаниями посещали Эрмитаж в выходные дни. Русский музей почему-то такой популярностью не пользовался. В упомянутых походах я частенько, в меру своих возможностей, брал на себя роль экскурсовода. Во время таких экскурсий бывали забавные ситуации. Среди наших сокурсников был очень неплохой парень, но весьма карьерно нацеленный — уже во втором семестре наши девочки знали, как его любит один из заведующих кафедрой, и говорили о том, что этот парень со временем займёт его место. Так, кстати, и случилось впоследствии. Я с этим человеком мало пересекался в жизни и ничего определённого о нём сказать не могу. Однажды, когда мы пришли в Эрмитаж, ещё поднимаясь по лестнице, он, оглядевшись вокруг, вдруг сказал: “Вот люди жили!” — повторяя этим и фразу, и соответствующую ситуацию из “Двенадцати  стульев”. Ильф и Петров тогда были под неофициальным полузапретом, и считалось доблестью знать соответствующие тексты почти наизусть. Выяснилось, что наш герой Ильфа и Петрова не читал. В общем, это всё было очень забавно, и некоторые из нас ехидно обсуждали происшедшее.

С годами я понял, что такие истории не редкость, а, скорее, система, и винить людей за незнание нельзя. Конечно, иногда бывают забавные вещи. Помню, один раз мы были на экскурсии во дворце Петра I в Летнем саду, и один из посетителей настойчиво добивался, чтобы ему разрешили коснуться того полотенца, “которым вытирался сам царь”. Если учесть то, что вряд ли там выставляют подлинные бытовые предметы, можно, наверное, и удовлетворять подобные “запросы”. В 1955 году, через год после смерти отца, мы с мамой и нянечкой, а также с Натальей Сергеевной и её сыном отдыхали под Ригой. Оттуда я поехал в Москву к дяде, специально для того, чтобы попасть на выставку картин Дрезденской галереи, которую устроили в известнейшем  музее. Я жил на даче, которую снимал дядя на 42-м километре по Казанской дороге. Дядина дача, как всегда, была переполнена родственниками. Как я прорвался на выставку — это особая история: очередь к музею протянулась на многие кварталы. В музей запускали на “смену”, не помню уж точно, на два или на четыре часа. И вот очередная смена, утомлённая долгим ожиданием, бегом врывается в музей и попадает в известный Итальянский дворик с гипсовыми копиями статуй. Попасть в этот дворик обычно не представляет никакого труда. Однако большая часть публики оказалась здесь впервые. И вот приезжие тратили драгоценное время на осмотр этих копий, даже не подозревая, что это не имеет никакого отношения к выставке, на которую они пришли. По правде говоря, ничего, кроме сожаления и сочувствия, всё это вызвать не может. Думаю, что объяснять здесь ничего не надо. Если подумать, то всё становится ясным. Не случайно ведь наши ведущие музеи, о которых много пишут, буквально переполнены посетителями, а многие отличные музеи в Киеве, Львове, Поволжских городах с прекрасными собраниями картин — просто пустуют. Мне несколько раз чуть ли не в одиночку довелось бродить по залам музея в Нижнем Новгороде. Прекрасные картины, неожиданная тематика, например, “Лжедмитрий в Москве” — и никого вокруг. Позволю себе отвлечься и сказать, что этот музей расположен в особняке над Волгой. С потомком владельцев этого особняка мне довелось столкнуться на химфаке тогда ещё Горьковского университета в самом начале перестроечных лет. Этот человек был исполнительным директором какой-то быстро распавшейся околонаучной структуры, которые во множестве возникали в конце 80-х годов. Он уже не скрывал своего происхождения и с гордостью рассказывал и об этом особняке, и о неких своих мыслях по поводу возможности возвращения особняка в собственность его семьи.

Возвращаясь к студенческим годам, скажу, что в той компании, с которой я общался, много читали. В те годы у букиниста можно было купить за не очень большую цену много интересного. Мне дважды для подарков ко дню рождения удавалось купить “Золотое веретено” — книгу очень редкую. Лично я “охотился” за академическим изданием Пушкина 1937 года (в 6, а не в 17 томах) и за прекрасным собранием сочинений Шекспира. Пушкина я, в конце концов, приобрёл, а вожделенного издания Шекспира собрать не удалось. Да и немудрено! Первые три тома этого издания вышли до войны малым тиражом, четвёртый в 1941 году, а остальные — много позже и тиражом намного большим. Поэтому тома академического Шекспира, начиная с IV, который отец купил ещё во время войны, стояли на магазинных полках везде, а более ранние тома найти было невозможно. Хотелось мне собрать и Academia Анатоля Франса. Этого я также сделать не сумел. Послевоенные издания и Шекспира, и Анатоля Франса были в библиотеке моего тестя. Теперь они у нас. Увы! Это не те переводы, к которым я привык в молодые годы. Поэтому мне чтение их не доставляет такого удовольствия, как чтение переводов, которые я читал в юности. У нас дома есть два перевода “Трёх товарищей” Ремарка, да ещё и полный немецкий текст этого романа. Один перевод я читаю с удовольствием, и мне он кажется более близким к авторскому тексту, нежели второй. Сейчас первый перевод уже в руках внука, который, по счастью, понимает толк в чтении, а “Трёх товарищей” знает почти наизусть.

Те книги, что читали мы, студенты, обычно передавались из рук в руки. Тогда в городе было ещё очень много семей, которые даже в военные годы сумели сохранить хорошие библиотеки. Отец, который был на Ленинградском фронте, говорил, что в блокадные годы у букинистов и спекулянтов можно было очень легко купить хорошие книги. Многие личные библиотеки были составлены именно в те годы. Какой ценой это достигалось, вопрос  особый.   По  нашим  студенческим  рукам  ходили издания 20-х годов. В те первые послереволюционные годы особенно много издавалось повестей Грина. Эти издания в мягких обложках, зачастую напечатанные на некачественной бумаге, мы передавали друг другу, пересказывали. Было очень много разрозненных томов разных дореволюционных полных собраний сочинений. Именно тогда впервые мне в руки попал томик Ростана с “Орлёнком”, “Двумя Пьеро”, “Шантеклером” и кое-чем другим. Ходили по рукам и томики дореволюционного собрания сочинений Оскара Уайльда. Надо сказать, что в этот книгообмен было вовлечено не очень много народу, но это были именно те студенты, с кем я общался в первую очередь.

Естественно, что эта околоучебная жизнь не занимала нашего основного времени. Оно было посвящено учёбе и прочим делам, обычным для молодёжи. Тем не менее, я на этом останавливаюсь кратко, так как повесть Битова, с которой я начал свой рассказ, всё же связана со студенческой атмосферой университета, а не с учёбой. Скажем так, в университете это были, на самом деле, не очень простые времена. Мы поступали в университет в 1948 году. Уже начались “анкетные” сложности при поступлении, но в том году серьёзно пострадавших ещё не было. Не приняли в один вуз, — как-то умудрялись поступать в другой, и, главное, ещё не все осознавали, в чём, в действительности, было дело. В последующие годы всё быстро усложнилось, и истинные причины перестали быть секретом.

Перед самым началом нашего первого учебного года умер Жданов, и университет переименовали. Где-то незадолго перед этим  была знаменитая сессия Академии сельскохозяйственных наук, посвящённая “разгрому генетики”. Мы уже на самых первых семинарах по истории КПСС изучали материалы этой сессии. В зимнюю сессию второго или третьего (точно уже не помню) курса исчез наш товарищ, который учился на год младше меня. Мы его знали как хорошего легкоатлета. Его родители были замешаны в “Ленинградском деле”. Милиция отказалась его искать. Впоследствии я столкнулся с ним по работе. Он рассказывал, что в описываемые мною годы ему пришлось работать трактористом в казахстанской ссылке. Более подробно он об этом периоде своей жизни рассказывать не любит. Сейчас он достаточно успешный доктор наук, но в его поведении легко усматриваются отголоски той старой истории.

Конечно, мы многое знали, кое о чём догадывались, но всей полноты этих событий мы, скорее всего, по отсутствию опыта прочувствовать не могли. В домашней обстановке мы даже писали басни. Помню, я сочинил такую чушь:

Сталин ходит по Кремлю,

Иногда встаёт к рулю.

Руль вертится в своих цапфах,

Вся страна стоит на лапках.

Отцу это очень понравилось. По поводу генетики я написал:

Осёл родил раз соловья,

Пройдя у логова гиены.

Что ни при чём здесь явно гены,

Должно быть ясно вам, друзья.

Не я один развлекался и реагировал на происходящее подобным образом. Мой друг Саша по поводу той же дискуссии о генетике написал:

Была беременна слониха,

Лежит и стонет тихо-тихо.

Бежала мимо обезьяна

И бросила кусок банана.

Банан, закончив свой полёт,

Попал слонихе на живот,

И в срок, намеченный по плану,

Она родила обезьяну.

Слон обезьяну ту поймал

И очень сильно оттаскал.

Слона, конечно, осудили

И, скажем, дельно поступили.

Мораль:

В наследственность не верь —

Любой родиться может зверь.

Кажется, последние строчки этой басни мы писали вдвоём, но, честно говоря, точно не могу припомнить. Если что и интересно в этой “поэзии”, так это то, что она никуда не “просочилась” и мы не пострадали. В действительности же, всё это могло кончиться трагически. Надо полагать, что родители хорошо внушили нам правило молчать, а наш круг друзей оказался надёжным. В 1988 году мы решили отметить 40-летие окончания школы. Из 38 или 39 человек нашего выпуска сумело собраться около 20. Во время той встречи кто-то произнёс тост, смысл которого заключался в том, что хотя в школе многие из нас допускали политические “вольности”, всё закончилось благополучно, так как среди нас не оказалось предателей. В общем, почти то же самое можно сказать и про тех студентов, с которыми я общался во время учёбы. Комсомольское же собрание по исключению кого-то с другого курса за болтовню в общежитии я хорошо запомнил.

В общем, Господь, как ныне принято говорить, уберёг, хотя время было непростое. На других факультетах было посложнее. Известно было много всяческих историй по этому поводу. Так, хорошо помню историю о том, как на филологическом факультете на лекцию одного из “квасных патриотов” пришли трое студентов, одетых в рубахи навыпуск и в лапти. Они тихо напевали “Калинушку”. Естественно, исход дела был для них печальным. Шёпотом передавалось, что один из этой троицы был двоюродным братом нашего, ныне давно покойного, сокурсника. Многие из этих событий многократно описаны, например, в воспоминаниях Д’Аля. Тем не менее, всё это, по молодости наших лет и определённой нашей незрелости проходило, по крайней мере, для меня, стороной. Девочки же наши понимали ещё меньше.

И всё же, какое-то лихорадочное любопытство во мне жило. На втором курсе я начал ходить в лабораторию В. Н. Цветкова. Вместе с моим, не очень удачным, руководителем-ассистентом мы собирали “поляризационный интерферометр Лебедева”. С сыном этого известного учёного я потом близко общался, работая в Физтехе. В курсовом докладе мне надо было изложить теорию этого прибора. Я пошёл в библиотеку. В факультетской библиотеке нужной статьи не оказалось, и я впервые отправился в фундаментальную библиотеку университета. Она, как и сейчас, располагалась в отгороженной конечной части знаменитого коридора главного здания. Не помню уж, что мне дали: журнал 30-х годов или оттиск работы, но я заметил на одной из страниц тщательно замазанный чернилами штамп. Может быть, таких штампов было несколько — право, вспомнить такую мелочь сейчас невозможно. Я начал по своему любопытству вертеть журнал, смотреть страницу “на просвет”. В конце концов, я разобрал, что на штампе замазана надпись “Библиотека университета им. А. А. Бубнова”. Так и выяснилось, что наш университет в 30-е годы назывался в честь тогдашнего Наркома просвещения. Куда исчезали такие люди, мы в общих чертах знали. Разные довоенные справочники позволяли установить, что в нашей Ленинградской области до войны были  Урицк  и  Троцк. Да  и  вообще, всё стереть и уничтожить нельзя. Следы всегда — и очень неожиданно — выплывают наружу.

В период нашей учёбы происходило множество модных тогда дискуссий. Естественно, что они не оставались  вне зоны нашего внимания. Ещё когда я учился в школе, в “Литературной газете” появилась статья знаменитого В. Львова “Трубадуры идеализма в физике”. Статья была посвящена разгрому теории относительности Эйнштейна. Львов и второй философ, Максимов,  были передовиками подобного рода критических кампаний. Имена их были у всех на слуху. Судьба таких людей бывала иногда очень забавной. Так, чехословацкий учёный Кольман выступил со знаменитой статьёй “Кибернетика — лженаука империализма” или что-то в этом роде — название я передаю по памяти, но смысл его верен. Впоследствии, когда кибернетика стала бурно развиваться, и не признавать её уже было нельзя, Кольман стал чехословацким академиком в области кибернетики. В ситуации нашего факультета самым пикантным было то, что Львов начинал учиться именно на физфаке. На факультете был престарелый добрейший профессор Карл Карлович Баумгардт. У студентов в ходу была шутка, что Карл Карлович, конечно, Ломоносова не очень хорошо помнит, но всех остальных русских физиков знал лично. Эта шутка была вызвана тем, что Карл Карлович читал тогда курс истории физики и часто ссылался на личное знакомство с теми или иными знаменитостями. Так вот, говорили, что после появления статьи в “Литературке” он ходил по факультету и причитал: “Я же ему, подлецу, диплом давал!” Так или не так было дело, я не знаю. Я тогда был ещё школьником и обо всём этом узнал по рассказам старших товарищей. Они же рассказывали, что сразу после появления упомянутой статьи Львова в факультетской стенной газете “Физик” появилась заметка “Минизингеры идеализма в арифметике”. В ней “доказывалось”, что знаменитый с дореволюционных лет школьный учебник Киселёва по алгебре идеалистичен, так как в нём “допускается” деление бесконечности на бесконечность. Заметка для точной адресации была подписана: “Б. Тигров”. И издевательский смысл заметки, и подлинное имя её автора секрета не представляли. Тем не менее, обошлось. Эта “мягкость”, скорее всего, объяснялась тем, что в первые послевоенные годы было ещё “не до того”, да и физики в этот период были очень нужны. В последующие годы подобные шуточки уже не прощались.

Факультетская стенная газета “Физик” была хорошо известна в университете. Она неизменно принимала участие и занимала почётные места в конкурсах на стенную печать университета. Её качество измерялось шагами — все боролись за размер газеты. Известно было, что в момент создания этой газеты, редколлегия, состоявшая тогда из студентов того курса, который был 4-ым в момент моего поступления, решила, что не стоит начинать выпуск газеты с первого номера. Это казалось всем несолидным. Так и начала эта газета выходить с восьмого номера.

В последние школьные годы мы много читали Соболева. Среди его рассказов был один о морских приметах и суевериях. И вот, как-то вечером мы с Сашей, возвращаясь домой, увидели кошку, перебегавшую нам дорогу. Стали полушутя обсуждать, что, может быть, лучше подождать, пока кто-нибудь перейдёт это место раньше нас. Затем мы пришли к выводу, что всё-таки кошка не чёрная. И тут мне в голову пришла мысль, что чёрную кошку можно специально выпускать перед молодыми парочками, а затем за деньги первыми проходить через это опасное, по всем приметам, место. Дальше — больше. И сочинилась обычная байка о бедном студенте с дрессированной кошкой, который подрабатывает упомянутым способом. Байку эту мы “обкатали”, рассказывая её друзьям и знакомым. Конец же этой обычной молодёжной шуточки был для нас неожиданным. Один наш приятель, учившийся со мной на одном курсе, человек очень способный и даже талантливый, но очень предприимчивый, вдруг поместил (естественно, под своим именем) эту байку в “Физике” в виде заметки. Нам с Сашей было очень смешно. Моральная сторона этого поступка была нам не вполне понятна. Приятель наш тоже над этим не задумывался.Особенного греха он, конечно, не допустил. Причина же его “деяния” была ясна. Этот приятель всегда старался показать свой высокий культурный уровень. Поговаривали, что в филармонию он ходил с партитурой, якобы, чтобы отслеживать игру оркестра, хотя нотной грамоты он не знал. Один наш общий знакомый (из музыкальной семьи) даже утверждал, что партитуру наш приятель иногда держит вверх ногами. Правда это, или шутка, право не знаю. Всякие розыгрыши и байки, как и в любой молодёжной компании, были у нас в моде. Так что долю правды в истории с партитурой восстановить, конечно же, нельзя.

Я бы об этом не писал, если бы не одно обстоятельство. Прошли годы. На факультете сменилось не только несколько поколений студентов, но и многие преподаватели. И вот, через несколько десятилетий встал вопрос о создании эмблемы факультета. Этой эмблемой была избрана чёрная изогнувшаяся кошка, чётко напоминающая своей формой планковское hv. Я уверен, что это никак не связано с той далёкой заметкой в давно забытом “Физике”, хотя в жизни бывает всякое. Я только уверен, что если бы тот приятель был сейчас жив, то он наверняка доказал бы, что именно он и есть истинный автор факультетской эмблемы. В своей учёной жизни он достиг многого, и, конечно, ему бы пошли навстречу в таких притязаниях, захоти он этого. Я же пишу об этих делах просто для того, чтобы передать ту атмосферу весёлой непринуждённости, которая бытовала в нашей среде, несмотря на тяжёлое и очень непростое время. Общая память об этом человеке добрая, но из песни слова не выкинешь.

Кроме культурной жизни и отголосков политики, было ещё то, что долгие годы называлось общественной работой. Стандартные вещи, участие в студенческих стройках я опущу, тем более, что и герои Битова от этого далеки. В моей жизни это было, но я расскажу о другом. Девушка моя была далека от комсомольских дел, ни в каких строительствах сельских электростанций (тогдашний аналог стройотрядов, но без заработка), воскресниках и прочем она никогда участия не принимала. Но без общественной деятельности жить не дадут. Вот и нашла она что-то безобидное, что точно, я уже и не припомню. И вдруг, скорее всего где-то в конце третьего курса, от неё последовало неожиданное предложение: поучаствовать в работе лекторской группы университета. В таких делах частенько важно не что делать, а кто предлагает. Короче, я согласился. Дали мне на выбор список возможных лекций. Как и почему я выбрал тему “Свет с точки зрения физики”, я теперь сообразить не могу. Особой логики в предпочтении этой темы другим не было. Я достаточно серьёзно готовил материал, очень внимательно изучил подходящую по теме брошюру С. И. Вавилова и сдал текст на проверку. Текст приняли, меня внесли в список лекторов. Как нетрудно понять, эта лекция не была востребована, как и лекции многих других студентов-лекторов. Даже в подшефное общежитие Балтийского завода я с этой лекцией не ездил, хотя по другим делам, например, с концертами, мне там бывать приходилось.

Тем не менее, машина была запущена. Через какое-то время мне, как лектору опять же, предложили оказывать помощь кабинету научно-технической пропаганды знаменитого Дома (ныне Дворца) культуры Выборгского района. Это тот самый Дворец, который расположен недалеко от Финляндского вокзала, по адресу: Ломанская ул., 15. Справа от центрального входа есть малоприметный подъезд. Если туда зайти и подняться на самый верхний этаж, то можно было рядом с комнатами для кружковой работы найти культотдел. Кабинет научно-технической пропаганды входил в состав этого отдела. Заведовал отделом человек лет тридцати по имени Эрик Шконда. Отчества его мне узнать не довелось. Похоже, что был он из комсомольских работников, отставленных по возрасту. Парень он был неплохой, мы с ним быстро наладили отношения, но я ему был абсолютно не нужен. Он прекрасно справлялся с небольшим объёмом работы и без меня, не особенно при этом перегружаясь. Но “птичка” для отчёта о связи с университетом была ему полезна. Вот я и осел при культотделе. Я всё делал по честному и пару раз в неделю ездил в Дом культуры. Занятия в университете начинались в тот период в 5 вечера, и поездки в ДК были необременительны.

Кабинет научно-технической пропаганды занимал не то одну, не то две комнаты при культотделе. Задуман он был в подражание уничтоженному в дни войны знаменитому Дому занимательной науки на Фонтанке. К сожалению, я в нём до войны побывать не успел, хотя даже дети о нём тогда что-либо слышали. Научно-популярные книги создателя этого дома, А. И. Перельмана, я покупал и с удовольствием читал уже в первые послевоенные годы. Сейчас многие из них, увы, несправедливо забыты. Сразу же оговорюсь — об этом меня часто спрашивали, — что мой друг Саша ни к этому Перельману, ни к известному в своё время чтецу никакого отношения не имеет. Они просто однофамильцы. Перельман ведь — фамилия достаточно распространённая. Итак, в нашем кабинете вдоль стен стояли столы, на которых были расставлены различные “опыты”. По существу, это были обычные демонстрационные установки. Хорошо помню, что среди них была установка для демонстрации упругого удара шаров, прекрасно известная всем лекторам кафедр физики технических вузов. Другие установки были того же уровня. Не очень частыми посетителями этого кабинета были ученики ремесленных училищ и ФЗУ, прообразов недавних ПТУ и нынешних профессиональных колледжей. Посещения кабинета, как я сказал, были немногочисленными, и Шконда сам прекрасно справлялся с показом экспонатов. Некоторые практические тонкости демонстрирования он, имея огромную практику, знал, естественно, лучше меня. Тем не менее, и я время от времени проводил экскурсии по кабинету. Читал ли я там лекции по природе света — вспомнить не могу. Однако я хорошо помню, что Шконда почему-то попросил меня подготовить лекцию по истории календаря. Чем он руководствовался при этом, я до сих пор понять не могу. Лекцию я со всей возможной ответственность подготовил и читал её посетителям кабинета, точнее, преподносил материал в форме беседы, несколько раз. В течение моей жизни я несколько раз на разных уровнях возвращался к истории календаря. Особенно интересным для меня это стало после того, как я купил и прочитал знаменитый и серьёзный труд Н. И. Идельсона “История календаря”, помещённый в посмертном сборнике его работ “Этюды по истории небесной механики”. Этот сборник вышел в свет в издательстве “Наука” в 1975 году. Я не только не раз сам возвращался к своей старой лекции, но и несколько раз давал эту же тему в качестве материала для студенческих докладов и в Макаровке, и в ЛИСИ.

Как начальник культотдела, Шконда имел право на контрамарки в основной театральный зал Дома культуры. Он частенько снабжал меня ими. Иногда он просто проводил меня через служебный вход в зал. Помню один такой случай. Я появился в культотделе как-то утром, в районе 11 часов. И вдруг Шконда мне сказал, что неожиданно для всех приехал Венгерский ансамбль песни и пляски. Это был некий упрощённый вариант ансамбля Моисеева. Концерт начинался в 12 часов дня. Шконде самому было интересно посмотреть это выступление. И вот, мы с ним вдвоём пошли в театральный зал. Концерт был неплохой. Многое я и сейчас помню, несмотря на множество пробежавших с тех пор лет. Однако меня тогда поразило другое. Концерт, как я уже сказал, был неожиданным. Никакой предварительной рекламы этих гастролей практически не давалось. Была середина рабочего дня. И всё же зал был заполнен более чем наполовину. В основном, присутствовали солидные, делового вида, мужчины с портфелями. Они явно проводили в этом зале своё рабочее время. Возможно, что именно эта странность и зафиксировала мою память на концерте. Во всяком случае, об этом случае я много раз в жизни рассказывал друзьям и знакомым.

Весной, вероятно 1952 года, то есть когда я заканчивал 4-й курс, майские праздники или совпали, или шли сразу же вслед за Пасхой, а может быть, и перед ней. Сейчас восстановить эту хронологию непросто, да, наверное, и не нужно. Фактическая же сторона дела сводилась к тому, что высокое начальство было очень озабочено подобным совпадением. Чего опасались — поголовной длительной пьянки или же каких-либо идеологически нежелательных эксцессов — понять было нельзя. Как всегда в таких ситуациях, было решено резко усилить “воспитательную” работу. Основной упор в этой работе делался на сельскую местность. Всю лекторскую группу университета послали читать лекции в сёла Ленинградской области. Наверное, это коснулось и других вузов города. Тут уж на тематику лекций не смотрели. Раз лектор — значит, поезжай. Поехал и я со своей лекцией про природу света. Нам, нескольким студентам физического факультета, достались места вдоль мурманского направления железной дороги. Это были более или менее знакомые мне места — после первого и второго курсов мы строили сельские электростанции на небольших реках в Ефимовском районе, то есть в направлении этой дороги. Недалеко от мест наших строек, в Жихареве, кончался и мой лекционный маршрут. Места эти были, несмотря на близость к большому мегаполису, весьма дикими, и у многих из тех, кто принимал участие в строительстве сельских электростанций в тех краях, остался от этой почти первозданной природы ряд интересных впечатлений. Увы, на самом деле наш труд, который воспринимался нами очень романтично, впоследствии оказался невостребованным. Лет 5 тому назад кто-то из моих детей, а, может быть, и внук, ходил в байдарочный поход по реке Лидь. На этой реке мы строили летом 1949 года плотину для Медведковской сельской ГЭС. Я, естественно, спросил, что же с этой станцией сейчас. Ответ был грустным: за ненадобностью плотину спустили, а станцию уничтожили. Сколько лет она проработала, не знаю. Так же трудно ответить и на вопрос, был ли наш труд нужен. Недавно я беседовал на эту тему с ректором Европейского   университета    в   Санкт-Петербурге   профессором

Б.М. Фирсовым. В студенческие годы он был одним из активистов строительства электростанций. Учился он в ЛЭТИ. У него аналогичные наблюдения и мысли наши по этому поводу были схожими. Полагаю, что в годы строительства никто всерьёз о смысле нашей деятельности  и не задумывался. Кстати, запруды на малых реках в России всегда создавались бобрами, и это положительно влияло на экологию местности. Сейчас бобров истребили и, говорят, что это существенно повлияло на гидрологию. Во всяком случае, я читал, что когда (уже в более поздние годы) в Воронежской области создали бобровый заповедник, он оказал, именно благодаря наличию запруд на малых протоках, весьма благотворное влияние на природные условия. Так что наши плотины были, наверное, не бесполезны.

Той весной, до которой дошёл мой рассказ, я был близко от мест наших строек. Но непосредственно к ним я не подъезжал. Да в то время их ещё и не думали разрушать. Нам, лекторам, оплатили дорогу, но никаких особых денег, скорее всего, не дали. Тем не менее, это было чем-то вроде моей первой служебной командировки. Настоящей же первой моей командировкой была поездка на конференцию в Сухуми в 1955 году. Это была та конференция, которую я описал в этом сборнике.

Я не помню, много ли нас одновременно выехало из города. На обратном пути у меня был попутчик. Это был Боря Модзалевский, который учился на курс младше меня. На самом деле он был старше меня по возрасту, успел повоевать в морской авиации. Ходил он в шикарной жёлтой кожаной куртке, под которой был светлый свитер. Ну, а на голове, конечно, одетая чуточку набекрень морская фуражка с “капустой”. Мы с ним познакомились на стройке ГЭС летом 1950 года. Он прекрасно играл в модную тогда карточную игру “козла”. Это, пожалуй, единственная игра, где, согласно правилам, узаконены все виды жульничества. К ним относилось и мигание. Так вот, в тот год Боря и отличился своим умением перемигиваться. Это умение было свойственно почти всем нашим демобилизованным из армии приятелям. Боря был очень доволен поездкой. Где-то его угостили самогончиком, где-то он нашёл другие развлечения.

Что касается меня, то моё путешествие, по младости лет, было попроще. Я начинал дорогу где-то в районе Староладожского обводного канала. Я двигался от одного жилого места к другому. В общем, это была глухомань. От одной лекции до другой, то есть от места до места, могло быть заметно более 10 километров. Я приходил со своей путёвкой в правление. Как я теперь понимаю, начальство там было уже предупреждено и проинструктировано. Быстренько собирали народ. В основном, это были старики. Число слушателей было невелико: всегда в районе 10—12 человек. Собирались мы в сельсоветах, а иногда — в школах. Слушали меня внимательно: всё-таки, это было развлечение. Кстати, о религии речь ни разу, ни в какой форме и не заходила. Отзывы, которые писали в лекторской путевке, были стандартными: “Лекция прочитана хорошо. Заданы вопросы”. Вопросы, действительно, задавали. По теме лекции их было мало, и носили они, если так можно выразиться, глобальный характер. Помню, как один бородатый старик всё время допытывался у меня, есть ли у нас в стране “этот самый атом”. Чаще же задавали вопросы о наличии в Ленинграде масла и т. п. Деревни и посёлки были лишены источников информации, но, тем не менее, один вопрос меня всё же поразил. Один глубокий старец спросил, кончилась ли уже блокада города. В общем же, обстановка была приятная и доброжелательная. Устраивали меня и ночевать. Одну ночь я провёл в комнатке молоденькой учительницы. Спал я на полу, рядом с её кроватью. Эх, будь я постарше и поопытнее!

Эта командировка подвела итог моей работе в лекторской группе университета. Однако судьба человека связана со странными продолжениями. Уже позже, когда я работал в Физтехе, мне снова пришлось неожиданно заняться схожими общественными поручениями. В начале лета 1956 года меня попросили зайти в партком (или же в партбюро — какого ранга была главная парторганизация института в тот период, я просто не помню). Пригласил меня Николай (кажется, Васильевич) Федоренко. Впоследствии он стал замом директора института. В тот период он, вместе с Д. Л. Каминкером, курировал работу институтского комсомола. Комсомольская организация тогда ещё была не очень большой — молодёжь только-только начинала большим потоком поступать в институт. Естественно, что в это время в парткоме знали почти всех нас.

Итак, меня вызвал Федоренко и “дал поручение”. Он направлял меня лектором-экскурсоводом на “Выставку по мирному использованию атомной энергии”. В общем, я принял это поручение с любопытством. В те годы проблемами мирного использования атомной энергии были заполнены все газеты. В СССР была организована передвижная выставка. Её не только возили из города в город, но и вывозили за границу. Скорее всего, она и создана была, главным образом, для  показа за рубежом. В тот момент, о котором я рассказываю, выставка только вернулась из Египта. Полагаю, что вопрос об экскурсоводах для поездки за границу не стоял. В Ленинграде же, да ещё в начале отпускного сезона, возникла нехватка рядовых экскурсоводов. Начальство, скорее всего, партийное, рассудило просто: обратились в соответствующие институты Академии наук и попросили выделить по одному только что закончившему университет специалисту. Так в это предприятие вовлекли и меня, хотя к атомным делам я никакого отношения не имел. Может быть, так было решено специально, чтобы лекторы ненароком не сболтнули лишнего. Но, возможно, всё вышло и случайно. Физтех черпал тогда свои молодые кадры больше из Политеха и, частично, из ЛЭТИ. Так что выбор потенциальных лекторов был невелик. Ну, а разобраться в материале было на самом деле не трудно.

Выставка расположилась в окружающем театральный зал фойе Дома культуры промкооперации — “Промки”. Я уже писал, что впоследствии его стали именовать Дворцом культуры им. Ленсовета. Выставка состояла из нескольких тематических разделов, посетители проходили их один за другим по очереди. Начиналось всё с геологии: месторождения урана и т. д. Затем располагался раздел химии, далее — физика и техника. Объединялась ли физика в один раздел с техникой, или же это были два разных, я уже не помню. Вслед за техникой шёл раздел медицины. Возможно, было что-то ещё. В каждом разделе был один экскурсовод-универсант, а группы мы передавали от одного к другому, так что работать приходилось в этаком заданном темпе. Посетителей было очень много. Вокруг экскурсовода всегда стояла толпа. На моём участке были выполненные из редкого тогда ещё плексигласа макеты реакторов и атомной электростанции. Контуры охлаждения реакторов были сделаны цветными. Можно сказать, что материал был представлен весьма наглядно. Вопросов посетителями задавалось много. Иногда среди посетителей встречались люди, работавшие на настоящих реакторах. Их вопросы и утверждения типа “а у нас не так” всегда вызывали у экскурсоводов массу неприятных эмоций. Рядом с моделями реакторов стояли несколько устройств, демонстрирующих работу счётчиков излучения. Был ли это мой первоначальный участок обслуживания или же соседний, я не помню. Одно из этих устройств представляло собой медленно вращающийся круг, уставленный бутылками, наполненными пивом. Бутылки при вращении проходили мимо источника излучения. С другой стороны стоял счётчик. В момент прохода бутылки поток частиц прерывался, и подобным образом происходил счёт объектов. Такие устройства сейчас хорошо известны, и совсем не обязательно для этих целей использовать источники элементарных частиц. В нашем городе все хорошо помнят автоматы-турникеты при входе в метро, где подобная же идея использовалась с применением обычных фотосопротивлений и стандартной лампочки накаливания. Устройство с пивными бутылками вызывало повышенный интерес публики. Около экскурсовода всегда стояли мужчины. Некоторые из них буквально умоляли дать им попробовать “атомного пива”. По нынешним временам непонятно, почему никто не сообразил открыть в этом месте торговлю пивом по коммерческим ценам. Нам же в то время приходилось быть суровыми, ну, а люди частенько отходили после отказа “с глубоко понимающим видом”.

Работать мы начинали часов в 10-11, а заканчивали где-то около 7 вечера. Обеденного перерыва не было, но имелся какой-то буфет, где мы делали маленькие перерывчики. Были ли выходные — память не сохранила. Выставка была относительно кратковременна, а желающих попасть на неё было много. Во всяком случае, по окончании её работы нам всем предоставили примерно по 10 дней отгулов, которые мы все присоединили к своим отпускам. Я пишу о времени дневной занятости не для того, чтобы говорить о загрузке или усталости. Этого как раз и не было. Скорее, был какой-то подъём. Наша проблема была в другом. Для того чтобы провести группу через отдел, требовалось около 20 минут. Если перевести это на обычный восьмичасовой рабочий день, то сие значит, что в течение одного дня надо было свыше 20 раз повторять одно и то же. Преподаватели хорошо знают, что такое многократное повторение одного и того же материала в течение короткого времени — “попугайская работа”, как говаривал один мой очень талантливый московский приятель, перешедший в вуз из научно-исследовательского института. Ну, а в описываемой ситуации степень “попугайства” была огромной и весьма утомительной.

Мы, университетская молодёжь, очень быстро перезнакомились между собой. Заканчивали университет мы все с разбросом в один-два года, у нас было много общих знакомых, масса общих впечатлений и т. п. В первые дни я подхватывал экскурсии после химиков. Я всегда говорю очень быстро, а в те годы преподавательского опыта у меня ещё не было. Я часто завершал свою экскурсию раньше, чем девушка-экскурсовод химического отдела. После университета эта девушка начала работать в Институте высокомолекулярных соединений, где трудилось много и моих сокурсников. Девушка была очень миленькая, скуластенькая, с татарской фамилией. Звали её Алей. Аля жила на углу 1-й Линии Васильевского острова и Среднего проспекта, во втором этаже углового дома. Мы с ней возвращались после работы пешком по Большому проспекту, а затем я шёл домой на Мойку. Сдружились мы с ней сильно, и если бы во время отпуска у меня не завязались отношения с одной московской девушкой-архитектором, то, возможно, наши отношения с Алей не кончились бы так быстро. Часто мы с Алей ждали друг друга в конце рабочего дня, когда поток посетителей уже спадал. При этом мы быстро выучили тематические материалы друг друга, поэтому почти сразу же возникла идея проводить экскурсии сразу же по двум отделам. Нам так было намного интереснее. Поначалу мы побаивались, но всё получилось удачно. Начальство смотрело на эти упражнения благосклонно. Мы быстро сговорились с медичками или биологинями (уж не помню сейчас, кто работал в отделе медицины). Дальше — больше. Короче говоря, уже к концу первой недели мы все стали делать большие полуторачасовые экскурсии по всей экспозиции выставки. Это было и интересно, и, наверное, полезно для нас. Где-то в середине июля всё закончилось, и я уехал на Кавказ по туристической путёвке. В тот год в Грузии были большие события, вызванные неприятием хрущёвского доклада по разоблачению культа личности Сталина. Многие боялись ездить на Кавказ, и поэтому никогда так спокойно и свободно, как в том году, на турбазах и в туристических лагерях не было. Ни до, ни после этого.

В Физтехе мне пришлось заниматься экскурсионной деятельностью и помимо этой выставки. Однако продолжалось это недолго. Где-то году в 55-м я попал по общественной работе в состав так называемой выставочной комиссии. Мы готовили материалы для фондов Музея истории Ленинграда, и мне часто приходилось ездить с ними в Петропавловскую крепость, в дирекцию музея. Кроме того, мы занимались подготовкой материала, выставлявшегося лабораториями института на ВДНХ. Моя роль была чисто вспомогательной. Комиссией всегда руководили опытные сотрудники, имевшие научную степень. Тем не менее, мне пришлось пару раз срочно выезжать в Москву. Чаще всего такие поездки предваряли визиты высокого начальства на выставку. Считалось, что опытные экскурсоводы, хорошо знавшие экспонаты, не сумеют хорошо изложить материал и нужны специалисты. На самом деле, нам, срочно вызванным, иногда приходилось сталкиваться с материалом впервые, и экскурсоводы практически учили нас. Помню один свой осенний приезд перед посещением выставки Хрущёвым вместе с каким-то иностранным партийным руководителем. Я приехал заранее и с трудом вошёл в павильон, такая тщательная была проверка. На самом деле, Хрущёв должен был приехать только через день или два. Тем не менее, всех тщательно проверяли, по крыше ползали несколько человек. Они тоже что-то старательно обследовали. Меня тогда долго экзаменовали. Кстати, делали это постоянные экскурсоводы, работавшие в павильоне и очень болевшие за дело. В тот раз всё закончилось тем, что приезд высоких гостей неожиданно отменился и я так никому ничего и не докладывал.

Из подобных “пересечений” с Никитой Сергеевичем мне запомнилось ещё одно. В 1955 году на конференции в Сухуми я познакомился и подружился с одной из сотрудниц ИМЕТа. Я тогда в Москве бывал часто, иногда по паре раз в месяц. Командировки были длительностью где-то в неделю. Я интересовался Москвой, был холост и поэтому обычно старался задержаться в Москве и на воскресенье, с тем, чтобы выйти на работу утром в понедельник прямо с поезда. В то время суббота была нормальным, даже ещё не укороченным рабочим днём. Во время этих командировок по выходным и в свободные вечера я обходил все московские театры. Иногда я просто с картой ходил и изучал город. В этот период у меня в Москве появилось много новых знакомых, к которым я ходил в гости. В театры же я ходил частенько с моей новой приятельницей. Иногда я гулял с ней по вечерам. Однажды летом в страшную жару мы с ней оказались в сквере около Большого театра. Мы подустали, а сесть было некуда — все скамейки были заполнены. И вдруг вся масса народа вскочила и побежала на Тверскую. Мы с радостью сели на освободившееся место. Как оказалось, причиной было появление на Тверской Хрущёва, который показывал Тито Москву. (Мы как раз мирились тогда с Югославией.) На следующее утро все газеты и радио обсуждали происшествие, случившееся во время этой прогулки. Оказалось, что Тито захотелось отведать мороженого, и он вместе с Хрущёвым зашёл в известное заведение на улице Горького (так тогда называлась Тверская). Когда наступил момент оплаты, выяснилось, что у Хрущёва никаких денег и в заводе не было. Он выбегал на улицу, чтобы занять у Булганина 25 рублей. Сейчас, по прошествии стольких лет, я иногда задумываюсь над тем, не было ли всё это хорошо отрежиссированным спектаклем. Кто знает!

Про Хрущёва во время его приезда в наш город официально рассказывали уже совершенно невероятную историю. Якобы он ехал по Невскому, и по чьему-то недосмотру его машину остановили у красного светофора на углу Садовой. Совершенно неправдоподобная история, особенно, если посмотреть на то, как ездит нынешнее начальство. Якобы у светофора рядом с машиной Хрущёва остановилось такси, и выглянувший из него парень крикнул: “Никита Сергеевич! Я сегодня женюсь! Приходите в гости!”. Согласно официальной версии, Хрущёв послал ему в подарок мебельный гарнитур. Этот гарнитур обсуждался народом с особенным смаком. Трудно сказать, каков элемент правды был в этом рассказе. Но, скажем прямо, от Хрущёва можно было ожидать всякого.

Приятельница моя, с которой мы так удачно воспользовались прогулкой Хрущёва, жила тогда недалеко от стадиона “Динамо”, на Беговой улице, в третьем или четвёртом доме от Ленинградского проспекта. Мы часто ходили до её дома пешком от самого центра. Для того чтобы найти её подъезд, у меня был хороший ориентир — в этом доме помещался районный отдел ЗАГСа. В 1955 году, в августе, я, как уже говорилось, был в Москве, чтобы посмотреть выставку картин Дрезденской галереи. В это время у моего двоюродного брата родился сын. Брат в то время был в Рязани, и регистрировать малыша вместе с его мамой и моим дядей, дедом малыша, отправился и я. Семья брата жила тогда на Соколе, и нам надо было обратиться как раз в тот ЗАГС, который размещался в доме моей приятельницы. Адрес ЗАГСа знали все, но как его отыскать — этого реально никто из моих родственников не знал. И вдруг всем на удивление я уверенно подвёл их к нужному месту. Даже и сейчас, когда моему племяннику уже за сорок, если я рассказываю об этом, то всем приходит в голову мысль, что я делал перед этим попытку жениться в Москве и тщательно это скрывал. На самом же деле всё было намного проще. Ну, а в тот момент на мою прекрасную ориентировку обратил внимание только мой дядя. Он понимал толк в таких вещах, и только лихо подмигнул мне.

Я пишу об этом, поскольку пару первых лет после окончания университета и начала работы моя студенческая жизнь продолжалась как бы по инерции, тихо при этом угасая. Мои связи с университетом и товарищами, оставшимися там работать или учиться в аспирантуре, были в тот период очень прочными. Я частенько бывал на факультете, и стиль моей личной жизни менялся не очень быстрыми темпами.

Из того, что я рассказал про лекторскую группу, вовсе не следует, что вся общественная работа в годы моей учёбы была, если так можно выразиться, нестандартной. На самом деле, особенно на младших курсах, всё в этом плане было как обычно: шефская работа в общежитиях Балтийского завода, участие в многочисленных избирательных кампаниях. Для агитационной работы во время этих кампаний за нашим факультетом был закреплён участок, граница которого проходила по 8-й Линии от Среднего проспекта в сторону Малого. На первом курсе, то есть зимой 1948/49 года, избирали судей и заседателей. Я попал на агитпункт и отвечал за его оформление. Точнее, отвечал за эту работу культмассовый сектор факультетского профбюро, куда я был избран. Разгар избирательной кампании пришёлся на зимнюю сессию. Моя напарница по сектору, которая училась уже на третьем курсе, благополучно заваливала экзамен за экзаменом. И вот, меня сорвали из дому, чтобы к следующему вечеру на агитпункте висела стенная газета. Естественно, все заметки и всё оформление мне пришлось делать в одиночку. Я тогда многое освоил. Носился же я с идеей написать заметку от лица якобы кандидата в судьи, который ранее сидел, перевоспитался и стал судьёй. Что меня удержало от этой глупости, право, не знаю. Приобретённый же при оформлении газеты опыт мне очень пригодился в Физтехе, когда в течение короткого времени я принимал участие в выпуске тамошней стенгазеты. Когда моя дочь училась в старших классах школы, мне как-то раз пришлось “тряхнуть стариной” и тоже за один вечер состряпать за неё классную газету. Конечно, этим газетам было далеко до нашего факультетского “Физика”, но тем не менее. Именно выпуская газеты, я научился по-настоящему печатать на машинке.

Два следующие за выборами судей года я работал в обычной агитбригаде. От нас требовалось разнести повестки, провести по две беседы в каждой квартире, проследить, чтобы все избиратели своевременно проверили себя в списках. Ну, а венцом нашей деятельности был день выборов. Мы все сидели на участке для голосования и могли уйти домой только после того, как все жильцы закреплённых за нами квартир проголосуют. Если они долго не приходили, то мы бегали за ними домой. Стремились к тому, чтобы всё голосование закончилось к 12 часам дня. Это было, что называется, делом чести. Было даже негласное соревнование между бригадами: у кого избиратели раньше проголосуют. В день выборов (а голосование начиналось в 6 утра) надо было сбегать проголосовать на свой участок, а потом ехать на Васильевский остров. Дома в те годы мы голосовали в той школе, которую я закончил. Это был очень короткий промежуток времени. Потом всё происходило в Доме архитектора, то есть в доме, соседнем с тем, где я жил. Когда мы голосовали в нашей школе, то нас с утра ждали пионеры. Они стояли по бокам урны и отдавали салют каждому, кто подходил к урне с готовым бюллетенем. Многих из этих малышей я помню, так как одно время был вожатым в младших классах.

Возвращаюсь к работе агитатора. В те годы почти все люди жили по месту своей прописки, и особых трудностей с поиском числящихся за тобой избирателей не было. Конечно, не все повестки мы вручали лично. Чаще мы передавали их соседям. Две беседы в одной квартире, как от нас требовали, мы, конечно, никогда не проводили, но одну приходилось частенько делать. Квартиры сплошь были коммунальными, и эти беседы происходили на общих кухнях. В те годы это были большие помещения, размером до 30 кв. м. Жильцы относились к нам доброжелательно, понимали все наши проблемы и приходили голосовать рано. Однако бывали и происшествия. Так, однажды ремесленники, жившие в закреплённом за факультетом заводском общежитии, отказались идти на выборы, пока за ними не пришлют автобус. Ребята с другого курса, бывшие в той агитбригаде, говорили, что автобус (после часовых переговоров) прислали. В общем, со стороны ремесленников, только-только приехавших из деревни, это было простое мальчишеское озорство. С нашей же агитбригадой приключилась однажды иная история. В закреплённом за нами подшефном доме жили работники трампарка, что расположен в конце Среднего проспекта. В дни выборов, чтобы участники комиссий могли своевременно попасть на участки, трамваи начинали ходить часа в 4 утра, задолго до открытия пунктов для голосования. И вот оказалось, что в тех квартирах, за которые мы отвечали, проживало несколько вагоновожатых, ушедших на работу очень рано. Ну, а нам надо было заканчивать с голосованием. По счастью, наши вагоновожатые обслуживали 4 маршрут трамвая, проходивший мимо нашего пункта голосования. И вот мы вдвоём, взяв урну и бюллетени, входили в один трамвайный поезд за другим и искали наших жильцов. Нам повезло: с третьего или четвёртого захода мы всех нашли. Ну, а вообще-то у “четвёрка” был длинный маршрут.  Он проходил по острову Голодаю и кончался на Волковом кладбище. Отсюда и знаменитая шутка: “Как живёшь? —  Да, как четвёрка: поголадаю и на кладбище.” Пробег поезда туда и обратно занимал более часа времени. Так что, в принципе, такая процедура могла бы отнять у нас много времени.

В нашу околоучебную жизнь входило и посещение общефакультетских философских семинаров. Собирались они примерно один раз в месяц и происходили в Большой физической аудитории. Студентов туда не особо приглашали, но и не возражали против их присутствия. Семинары были интересными, и аудитория всегда была переполнена. В дискуссиях принимал активное участие профессор матмеха Александр Данилович Александров. Он тогда был недавно избран членкором АН СССР. Со временем он стал ректором нашего университета. Затем он уехал в Новосибирск, стал академиком. Впоследствии, когда он решил вновь вернуться в Ленинград, ему чинили огромные препятствия. Истинной их причиной было, вне всякого сомнения, его вольнодумство. Человек он был оригинальный и знающий. Его выступления на семинарах всегда вызывали интерес. Студентам эти выступления импонировали остротой, сочетавшейся с наглядностью. Кстати, А. Д. был мастером спорта по горным лыжам. В студенческой среде о нём рассказывали множество всяческих анекдотических историй. Что в них было правдой, установить нельзя. Можно только предполагать, что в основе этих анекдотов  лежали преувеличенные после многих повторений какие-то вполне реальные события. Так, про Александра Даниловича рассказывали, что он на спор приехал в университет на “колбасе” трамвая, от самой остановки у Главного штаба. Рассказывали, что в одной из групп он на экзамене натянул верёвочку и тем, кто мог её перепрыгнуть, он ставил более высокие отметки, чем другим. Много позже, уже на работе, я не раз слышал от пожилых профессоров такую историю. Рассказывали, что в конце 40-х годов, ещё будучи доцентом, он получил Сталинскую премию, но в опубликованном в газете наградном списке его по ошибке назвали профессором. Александров будто бы пришёл в ректорат и потребовал себе профессорскую зарплату, а в ответ на все возражения он говорил: “А вот товарищ Сталин считает меня профессором”. Спорить с ним не стали. Пересказывать все истории не имеет смысла, хотя память сохранила и эти, и много им подобных. Такие истории рассказывали не только про Александрова. Шёпотом говорили, что расстрелянный уже в то время бывший ректор Вознесенский, которого в университете в своё время очень любили, терпеть не мог, когда студенты ходили по помещениям университета в шапках. Якобы он мог подойти сзади и сорвать шапку. Когда возмущённый студент оборачивался, Вознесенский ему говорил: “Что же ты с ректором не здороваешься?” Рассказывали всяческие истории и про других преподавателей, а также и про некоторых студентов. На физическом факультете эти истории сложились даже в некую законченную систему, называвшуюся кушпелизмом, по фамилии одного из студентов. Пересказывать все эти апокрифы не стану, хотя они и интересны. В то же время, рассказ об одной-двух из них в какой-то степени позволяет описать нашу жизнь в это, на самом деле очень непростое, время.

В нашем студенческом сознании отражалась борьба “за первенство” между физическим и юридическим факультетами. Обсуждались яркие студенческие личности. Впоследствии многие стали хорошо известными деятелями. За примером далеко ходить не надо. Секретарь университетского комитета комсомола Володя Ядов, руководивший одной из наших комсомольских строек, после многих мытарств стал признанным ведущим специалистом по социологическим исследованиям. Он переехал в Москву и возглавил один из институтов АН СССР. Надо сказать, что на самом деле наибольших успехов впоследствии добились люди, в студенческие годы не очень примечательные. Но это естественное дело. Мы очень следили за спортивными достижениями наших студентов. Были в университете и чемпионы СССР, и просто известные спортсмены. Одновременно с нами в университете учился и Виктор Корчной. Вообще же, в последующие годы через университет прошли и Борис Спасский, и Анатолий Карпов.

В годы моей учёбы “прогремела” постановка “Ревизора”, осуществлённая университетской самодеятельностью. Был даже снят кинофильм, который многие из нас с удовольствием посмотрели. Видели его и мои родители. Тогда ведь телевидения не было, и приходилось специально ходить в кино. Так называемые фильмы-спектакли, в которых снимались постановки ведущих театров, были в то время в большой моде. Все они были двухсерийными. Такой же фильм-спектакль был снят и по университетской постановке “Ревизора”. Роль Хлестакова в ней играл учившийся значительно раньше меня будущий народный артист Игорь Горбачёв. Эти фамилии были у всех на слуху, вызывая некую гордость от сопричастности к талантливому коллективу студентов. Я уже говорил, что на первом курсе был избран в состав профбюро факультета. Поэтому в осеннем семестре второго курса — это был 1949/50 год, я был избран делегатом на общеуниверситетскую профсоюзную конференцию. Она проходила в одной из больших аудиторий тогдашнего истфака. Конференция как конференция. Ничего необычного. После конференции и даже где-то во время перерывов были выступления университетской самодеятельности. Среди выступавших запомнилась молоденькая, стройная студентка-полька с одного из гуманитарных факультетов. Она пела с приятным акцентом и явно выделялась среди выступавших своими способностями. По всем раскладам получается, что это было одно из первых выступлений Эдиты Пьехи. Однако если внимательно прочитать её воспоминания, то годы не сходятся. Пьеха чуточку моложе и тогда выступать ещё не могла. Было ли это событие простым совпадением, и пел кто-либо другой, или же чья-то память нас подводит, обсуждать неинтересно.

В те годы разные студенческие вечера и вечеринки были куда более распространёнными, чем сейчас. Каждая студенческая группа на ноябрьские и майские праздники и на Новый год обязательно собиралась у кого-нибудь дома и в складчину отмечала праздник. Бывали, конечно, и более узкие собрания, но они не были так распространены. Общеунивеситетские праздничные вечера не могли вместить всех студентов. Туда надо было доставать специальный билет, и лично я там почти никогда не бывал. Курсовые вечера бывали нечасто. Основными же праздничными мероприятиями, кроме групповых встреч, были факультетские вечера. На них большинство было знакомо между собой, и обстановка была очень непринуждённой. Особых выпивок и прочих буфетных дел на этих вечерах мне не запомнилось. Для факультетских вечеров обычно снимали большие помещения, почти всегда разные. Я помню клуб завода им. Козицкого, большой зал Консерватории, актовый зал Петершуле. Как я понимаю, что-то после вечеров частенько бывало не в порядке. Где-то открыли пожарный гидрант — обычная шутка тех лет — и, в результате, устроили небольшой потоп. Говорили, что в Консерватории кто-то пытался запустить подкачку воздуха в орган. Но я думаю, что всё это были байки, а не вполне реальные события, хотя во все годы молодёжное веселье было и останется хлопотной заботой для людей старшего возраста.

Мне врезался в память наш факультетский вечер в Петершуле. Поскольку я принимал активное участие в подготовке выступления самодеятельности, то есть был связан с культкомиссией, это было, скорее всего, на втором курсе. Одним из номеров, с которыми выступала наша самодеятельность в тот раз, был “Старинный менуэт”. Две студентки одного из старших курсов были одеты в костюмы маркиза и маркизы. Они стояли неподвижно, изображая статуэтки по бокам больших часов, изготовленных из фанеры. Часы били. Естественно, это делал кто-то из активистов-помощников. После этого статуэтки оживали, спускались с подставок, танцевали менуэт и перед новым боем часов возвращались на свои места и вновь замирали. Часы были нарисованы на двух больших листах фанеры. Однако в спешке допустили какую-то оплошность. В результате верхняя половина изображения всё время наклонялась и чуть не падала. Мы, несколько активистов, собрались на экстренный совет. И тут мне пришла в голову идея. Я предложил, что я сяду сзади и руками буду придерживать верхний лист фанеры. Для этого надо было спрятаться, выставить вывернутые вперёд ладони и прижать ими фанеру. Вывернутыми потому, что на грани между листами были нарисованы ангелочки с крылышками. Мои ладони должны были  прикрыть этими крылышками. Мне помогли установить ладони в нужное положение, занавес открыли, и всё благополучно сошло, хотя и устал я страшно. Те немногие, кто был посвящён в это мероприятие, посмеивались потом, так как, по их словам, крылышки немного трепыхались.

На этом же вечере была разыграна хорошо запомнившаяся мне викторина. Я такие викторины очень любил и всегда принимал в них участие, хотя победителем выйти если и получалось, то достаточно редко: по-настоящему культурной публики у нас было очень много. В тот раз разыгрывалась викторина “Яблоки”. Надо было называть разные “исторические” яблоки, например, яблоко Ньютона или яблоко, которое Остап Бендер дал беспризорному. Кто называл последнее яблоко, тот и побеждал. Яблок оказалось много, и наше соревнование затянулось. В таких делах нужна определённая тактика: сначала нужно “избавиться” от очевидного, а оригинальное оставить на потом. В тот раз большинство участников отсеялось очень быстро, а мы, двое или трое, так разыгрались, что всем это поднадоело и приз вроде бы (память может и изменить) разделили, а может быть, и просто решили не давать. Все эти призы (у меня был однажды приз за пляски в общежитии) были чисто символическими — в лучшем случае, коробка леденцов. Тем не менее, радость они доставляли большую. К старшим курсам интерес к таким мероприятиям, по крайней мере, у меня, стал ослабевать и ярких, запоминающихся картин о вечерах этого периода времени у меня не сохранилось.

Я не очень хочу затягивать свой рассказ и переполнять его другими воспоминаниями. Остановлюсь на этих. Возможно, если бы не Битов, то я бы никогда и не стал вспоминать об этих события, которые в моём изложении есть просто попытка вспомнить студенческую атмосферу тех лет. С того времени прошло уже много лет. Университет очень изменился. Его окончили мои дети, сейчас там учится мой внук: всё на том же родном физическом факультете. Тем не менее, в последние годы мне частенько приходится вновь бывать в университете. В начале зимы 2000 года в главном здании университета, в Петровском зале состоялась сессия Санкт-Петербургского отделения РАЕН. Сессия была организована университетом, и практически все доклады делались его профессорами. Во время перерыва между голосованиями нас, нескольких бывших студентов университета, заинтересовал вопрос: что было в прекрасно отстроенном ныне Петровском зале в наши годы? Вспомнить так и не смогли. Здание же нашего бывшего факультета, как я писал чуть ранее, пока находится в плачевном состо

янии, так же, как и наши бывшие общежития. Тем не менее, всегда испытываешь волнение, когда приходишь туда, где было столько важного и интересного в давно минувшие годы.